Наталья Колмогорова – Чужие мои дети. 16+ (страница 5)
– Очень похожа!
– Значит, и правда – красивая…
…
Сегодня по столовой дежурят Димка и Люда.
У Люды такое же прогрессирующее косоглазие, как и у Митьки.
Люда коренаста, говорит громко, а в голосе звучат командные нотки.
Джинсы обтягивают полные ноги девочки так плотно, словно вот-вот разойдутся по швам.
Остальные дети заняты каждый своим делом: Надя рисует, прикрыв ладонью лист тетради; Оля читает; Ваня с Сашкой играют в домино.
– Покажи, что рисуешь, – любопытный Мишка пытается заглянуть через Надино плечо в тетрадь.
– Отстань!
Но Мишка не унимается:
– Покажи, ну покажи!
– Юливанна, скажите вы ему! – сердится Надя.
Не успеваю вмешаться в ситуацию – с первого этажа вдруг доноситься разъярённый крик.
Я бы из тысячи голосов узнала этот красивый надменный голос…
Господи, что происходит?
Мишка тут же скрывается в своей комнате, Надя испуганно вздрагивает, и только Оля продолжает невозмутимо читать… или делает вид, что читает.
Я подрываюсь с места и выбегаю на лестничную площадку. Столовая как раз находится под нашей комнатой, и крики доносятся именно оттуда.
– Вылизываем языком, слышите? Идиоты! Это же хлеб, понимаете – хлеб! А вы? Встали оба на колени и всё собрали языком! Слышите – языком!
Светлана Ибрагимовна красивым ртом выплёвывает грязные слова так привычно, словно лузгает семечки. Яркий румянец гнева проступает сквозь смуглую кожу; правая рука с золотой змейкой рубит воздух легко, словно нож – размягчённое сливочное масло.
– Вы?! – спазм сжимает мне горло, не даёт возможности говорить.
Светлана Ибрагимовна, едва взглянув в мою сторону, берёт себя в руки, привычным жестом поправляет растрепавшиеся волосы и, выпрямив спину, уходит прочь.
Ноги более не держат меня, я устало опускаюсь на ступеньку лестницы, и буквально через минуту ощущаю холодную поверхность крашеного бетона. В приоткрытую дверь столовой вижу, как Люда собирает в ладонь хлебные крошки, а Дима, низко опустив голову, раскладывает столовые приборы. Повариха тётя Маша разливает по кружкам чай, словно бы ничего не случилось…
– Димка нечаянно уронил на пол несколько кусочков хлеба, а тут она зашла, как будто специально, – в глазах Люды кипят слёзы.
– Она и правда могла вас поставить на колени?
– Не знаю, может быть.
– Люда, давай успокоимся и позовём остальных на обед.
Обед оказался довольно безвкусным – пустые щи и макароны с сосиской.
…
Я гляжу в окно: капли осеннего дождя сбегают по стеклу, а голые ветви деревьев будто цепляются за свинцовые тучи, нависшие над городом.
В Детском доме – «мёртвый час».
Я сижу в своём кабинете, обхватив голову руками, и не могу сосредоточиться, чтобы вписать в журнал несколько строк о проделанной за день работе.
Как жить дальше? Сделать вид, что ничего не случилось?
Я отодвигаю журнал, закрываю кабинет и решительно спускаюсь на первый этаж. Мне нужен психолог, именно он в данной ситуации – и противоядие, и лекарство, и надежда…
– Входите, присаживайтесь, – Татьяна Сергеевна поджимает и без того тонкие губы.
Слова рвутся из моей груди наружу, неприятная дрожь охватывает тело, и я безвольно опускаюсь на краешек стула.
– Кажется, я знаю, почему вы здесь, – сухо говорит Татьяна Сергеевна. – Вы по поводу той дурацкой ситуации, что случилась сегодня в столовой, верно?
Молча киваю…
– Послушайте, Юлия Ивановна, у вас есть родители?
– Да.
– Так вот, Детский дом – это тоже большая семья, но, к сожалению, без отца.
Можно сказать, безотцовщина! Вероятно, вы обратили внимание на то, что наш коллектив – чисто женский, не считая трудовика Петровича и дворника. Именно поэтому Светлане Ибрагимовне приходится выступать в двух ипостасях – быть и мамой, и папой. Поверьте, это нелегко.
– Татьяна Сергеевна, я наблюдала директора в роли отца-садиста. Разве это нормально?
– Понимаю ваше негодование… Но дети с покалеченной психикой иногда не понимают другого языка…
– Языка насилия и унижения?
– Ну зачем вы так… Возьмите лучше личное дело каждого – вам давно пора ознакомиться, взглянуть на ситуацию более пристально, изнутри.
– Спасибо за совет.
Я поднимаюсь наверх, прижимая к груди девять пухлых папок, в которых уместилось девять детских жизней, девять судеб, девять трагедий. Возможно, потому они, эти папки, так невыносимо тяжелы…
…
Не самое лучшее время мы выбрали с Пашкой для переезда в город, ох, не самое! Буквально вчера отгремели «лихие девяностые», надолго оставив после себя зазубрины, отметины и шрамы. Всё то, во что верили, распалось в мгновение ока, идеология миллионов потерпела фиаско; каждый выплывал и выживал как мог…
Из каких запасников и загашников находили средства на содержание детей в детских домах – для меня загадка. У каких тайных или явных покровителей Светлана Ибрагимовна выбивала, выпрашивала, выклянчивала средства и находила поддержку?
Детская одежда и обувь часто оказывались не по размеру, поэтому платья, юбки и даже пальто перекраивались, перешивались, подгонялись индивидуально.
Сердобольные тётушки и бабушки, живущие в соседних дворах, приносили детям огурчики и помидоры с собственной дачи, варенье из собственного погребка. Детский дом не брезговал ничем…
…
Из деревни, с оказией, нам с Пашкой передали посылку – овощи, картофель, варенье.
– Эх, заживём! – Пашка радовался, как ребёнок. – Всё натуральное, без нитратов и прочей химии.
Мы с мужем экономили буквально на всём, хотя поначалу сорили деньгами направо-налево – уж слишком много в городе разных соблазнов! Когда деньги растаяли и кошелёк опустел, стали более осмотрительны.
– Пашка, у тебя когда аванс будет?
– Во вторник обещают.
– Давай в кино сходим?.. И ещё, мне косметику нужно купить.
– Купим, не вопрос.
– А тебе – куртку кожаную, а то ходишь – деревня деревней.
– Согласен.
…
В кожанках ходило полгорода – не меньше!