Наконец муж заметил, что я давно уже молчу и смотрю исключительно на него, а не на его разлюбезную стройку. Смешавшись, неловко закончил:
— Ну, тебе это, наверное, не сильно интересно…
— Сильно! — перебила я. — Маркус, я многого не понимаю из твоих объяснений, но все это звучит крайне увлекательно и… очень-очень сексуально.
С усмешкой почесал бровь.
— Ну такой реакции я, конечно, не добивался нарочно, но… очень-очень рад!
Я вздрогнула, когда он привычно погладил мою руку: вот уже и условный рефлекс выработался! Вокруг зеленых глаз — смешливые морщинки. Я привстала на цыпочки и поцеловала шрамик на его виске, заработанный в Гейланге и превратившийся в такую же веселую морщинку. Муж крепко прижал меня к себе, и стало понятно, что с условными рефлексами у него тоже все в порядке.
Как и с безусловными.
Спохватившись, я огляделась и не очень настойчиво попыталась высвободиться.
— Маркус! Твои работники…
— …как раз ушли на обед, — заявил он, — и вернутся ровно через час. А мы…
Я проследила его взгляд, устремленный на строительную будку, или как там она называется. Запротестовала, задыхаясь от смеха и возбуждения:
— Ну уж нет! Еще чего не хватало!
— Да, — вкрадчиво сказал муж, подталкивая меня перед собой. — Она запирается. И у нас есть еще целый час… поговорить о моей сексуальности.
Будка действительно запиралась. И в час мы уложились. Но все равно, выходя оттуда в нарочито непринужденной беседе с Маркусом, я ловила веселые взгляды и двусмысленные улыбки рабочих. Стыд-позор!
Хотя на самом деле не очень-то я и стыдилась…
Невольно улыбаюсь: оригинальный способ примирения, если Чэн действительно его задумал! Ну а если его и там нет, дежурный подскажет, появлялся ли сегодня вообще…
Направляюсь к стройке. Поначалу мои каблуки стучат по бетону, потом я ступаю на мягкую, но в этот раз хотя бы сухую почву, и шагов уже не слышно. Да и вообще вокруг как-то слишком тихо, ни ветерка, не птичьего щебета, даже цикады примолкли. Может, гроза собирается, вон как небо посерело и низко нависло? Наверное, зря я туда тащусь, будку просто забыли запереть. Будь там охранник, давно бы вышел поинтересоваться, кто я и с какой стати столько времени здесь торчу. Так рассуждая, продолжаю машинально брести к серому скелету недостроенного здания… что там будет? Надо будет ненавязчиво уточнить, уж очень я в прошлый раз отвлеклась, да-а…
Возле приоткрытой двери еще раз уверяюсь, что внутри никого — ведь отсюда прекрасно видна пустая автомобильная стоянка с моим сиротливым «жучком». Досадуя, отряхиваю запыленные до колен светлые брюки; ну Чэн Маркус, ты у меня получишь! Устроил жене одиночную экскурсионную поездку! Еще бы на северный полюс меня отправил!
Наконец делаю то, что надо было сделать с самого начала: гневно выдергиваю из сумки айфон, чтобы набрать негодяя или хотя бы отправить ему пару «добрых» слов. Но, уже нажав значок, застываю с открытым ртом: сообщения, что посылал сегодня муж, начинают исчезать прямо на глазах. Это еще что такое?! Передумал и стирает, чтобы никаких следов не осталось? Что за бред, что за глупость такая?..
Буквально подскакиваю, когда меня вдруг окликают:
— Эбигейл?
Еще не успев осознать, чей это знакомый голос, я поднимаюсь по ступенькам и перешагиваю порог. В полумраке помещения отыскиваю взглядом высокий силуэт на фоне окна и…
…выпаливаю один из самых глупейших вопросов человечества:
— Это ты?!
Мужчина поворачивается ко мне — как всегда уверенный, хладнокровный. И отвечает так же привычно ровно и вежливо:
— Я, Эбигейл.
[1] Перевод Арк. Штейнберга.
[2] Чжо Вэнцзюнь.
Глава 8. Цветок зла
Перед визитом Отца мама всегда тщательно его мыла, причесывала, наряжала в лучшую одежду. Выталкивала вперед из-за своей юбки, где он пытался спрятаться от большого, громкого и недоброго мужчины: тот приходил так редко, что мальчик каждый раз успевал отвыкнуть. Его трепали по голове как смешного приблудного щенка, спрашивали о чем-нибудь: он или молчал или отвечал невпопад, неизменно теряясь от непривычного обращения и от нервозности мамы, которая передавалась и ему. Тогда гость хмурился, выговаривал, что его сына неправильно воспитывают, и быстро терял к нему интерес. Зато в такие дни они ели много и вкусно: мама готовила, не жалея времени и дорогих продуктов.
Поначалу Отец приходил часто, оставался на ночь, потом все реже и реже. А когда наконец появлялся, родители постоянно ссорились: мальчик даже мечтал, чтобы мужчина пропал вовсе, и просто они спокойно жили с мамой. Правда, она теперь часто плакала, и целыми днями в ожидании смотрела в окно, забывая его накормить или отвести в школу. Твердила, что без Отца они пропадут, но папа все равно их любит, а не приходит, потому что много работает, да еще одна балованная богатая девка положила на него глаз, но он с ней только из-за денег, а, забрав их, конечно, вернется, потому что очень их любит… Эти бесконечные повторения походили на заклинания, которые напевал дедушка шаман в маминой деревне. Они гостили там несколько лет назад, но мальчику все запомнилось и очень понравилось, ведь его родственники так не походят на других, обычных и скучных!
В конце концов Отец пришел. Но ненадолго.
Мама вылетела навстречу — улыбающаяся, раскрасневшаяся, помолодевшая, прямо школьница. Даже кинулась ему на шею. Отец расцепил ее руки и сказал скучно, что им надо поговорить. Двое заперлись в комнате, а мальчик слонялся у двери, мечтая, чтобы мама на радостях приготовила еду. Или Отец отдал гостинцы, которые обычно приносит. Вот только — специально смотрел! — руки у него сегодня были пустыми.
Родители поначалу разговаривали тихо, потом мама вскрикнула: раз, еще, потом стала беспрерывно кричать и ругаться, так что Отца даже не было слышно. Потом и тот начал рявкать, совсем как псы на соседской собачьей ферме: раздраженно, злобно и страшно. Забившийся на всякий случай в шкаф мальчик услышал: «ну я тебе всё сказал!» и увидел, как из широко распахнувшейся двери вышел рассерженный отец, а причитавшая «не уходи!» мама вцепилась в его ногу и волочилась по полу следом. У порога Отец стряхнул ее брезгливо, как прилипшую к подошве коровью лепешку, и велел:
— Уезжай завтра же в свою деревню! Чтобы ни тебя, ни твоего щенка-нюню я здесь больше не видел! А не то… ты меня знаешь!
От следующего сильного хлопанья входная дверь затрещала и даже, кажется, перекосилась. Мальчик подождал еще — не вернется ли злой Отец, вылез из своего укрытия. Потоптавшись, осторожно присел на корточки рядом с все еще лежащей на полу и громко рыдающей мамой.
…Ему удалось обрюхатить ту девку, и ее богатый папаша разрешил им пожениться. При условии, что прокравшийся в почтенную семью безродный наглец сразу же расстанется со своей давней любовницей, и его выродок, конечно же, никогда не переступит порог их дома. Отец согласился и сегодня принес деньги, чтобы они насовсем уехали из Сейко.
— А ведь та богатейка вообще ни на что не годная! — жаловалась мать. — Только и знает, что сорить деньгами да парням головы дурить! Даже сыном не понесла, девку выродила! Ах, если б не проклятая девчонка, папа, конечно, ее бросил! Он же всегда хотел добыть побольше денег и нас к себе забрать! Он же так любит своего единственного сыночка!
Мальчик не был уверен, что его любят — ведь Отец всегда был им недоволен — но соглашался; главное, чтобы мама наконец перестала плакать и стонать. Она и перестала, успокоилась. Но успокоилась как-то… нехорошо. Потому что после долгого сидения в запертой комнате вдруг красиво оделась, ярко накрасила губы, собрала рассыпанные на полу деньги и сообщила, что идет искать папу. А мальчик пусть сидит дома, никому не открывает и ждет их возвращения.
Он и ждал. Ждал несколько дней — целую вечность. Подъел до крошки и пылинки все запасы в доме, иногда отварив, а то и прямо сырые. Один раз его накормила старуха-соседка, в другой он достал выброшенную еду из мусора: та немного воняла, но зато набила живот досыта и даже не отравила.
Наконец мама вернулась, но так, что мальчик сразу понял: Отец больше никогда не придет. Ввалилась в дверь, словно ее ноги выключились, едва перешагнув порог дома. Устала, ведь Сейко такой большой, а она обошла его весь, наверное. Искала Отца и не нашла. Контора, в которой он раньше ссуживал людям деньги, закрыта, старые дружки-знакомые как сквозь землю провалились (может, их тоже в какую деревню сослали, подумал мальчик и был не так уж не прав: старине Чо не нужны были свидетели нежелательного прошлого нежеланного зятя). В богатых районах, где несколько дней бродила мама, вообще никто не знал ни про какого Артура Мейли; всюду гнали, пугали полицией и даже травили собаками.
Мальчик помог ей дойти до постели, принес влажное полотенце, чтобы она вытерла грязное и какое-то… старое лицо, потом занял у той же доброй соседки и сварил рис — целую кастрюлю! Жалко, что мама вообще не ела. Она лежала целыми днями, почти не реагируя на зов, и только твердила, что во всем виновато проклятое отродье, из-за нее папе пришлось жениться на богатейке, которую он просто хотел обобрать и бросить. Будь этот демонов ребенок проклят, чтоб ее перекосило, чтобы ни минутки счастлива не была, чтобы у нее никогда не было мужа, как не вышла замуж она сама! Украла нашего папку, так будь она проклята, проклята, проклята!
