Наталья Колесова – Свадебное проклятье (страница 34)
Маркус смотрит на меня с непонятной улыбкой.
— Кроме того, что мне стр-рашно хотелось вас увидеть? Ну-у… — Делает глоток из своей чашки и гневно оглядывается на стойку. — Я же заказывал
Тихо хмыкаю: да за это время чай мог не только остыть, но и ледком подернуться!
— Ну… — Излив раздражение, Чэн снова делает глоток, и начинает пристально изучать пирожные. — Подумал, вы сильно расстроитесь из-за всего этого… свежевыясненного.
Гляжу на него во все глаза.
— Я?
— Немножко, — быстро говорит Чэн. — Чуть-чуть. Ну и…
Ну и приехал меня поддержать.
— Благодарю, — говорю я через неловкую паузу, и собеседник наконец перестает гипнотизировать пирожные. Предлагает — уже оживленно:
— Вы даже можете всплакнуть в мою широкую грудь!
— Спасибо, как-нибудь в другой раз, — вежливо отказываюсь я, автоматически измеряя взглядом эту самую предложенную выпяченную грудь: и правда широкая!
— Всегда к вашим услугам! — заверяет Чэн. — В любое время дня и ночи!
Особенно ночи. Интересно, глубокоуважаемый эксперт, а в каком возрасте мужчины начинают думать
— И к тому же о директоре Брауне служба безопасности ведь ничего такого не сообщала?
— Нет. Пока нет.
— Ну во-от, хоть кто-то из двоих должен оказаться чист! — подбадривает меня Маркус. Как будто сам пару дней назад сам не подозревал Алекса во всех возможных и невозможных грехах!
Вновь перехватываю брошенный на часы взгляд, как Чэн полагает — незаметный, и быстро допиваю свой кофе.
— Ох, и заговорилась я с вами! Уже на работу опаздываю.
Маркус моментально соскакивает с места.
— Я довезу!
Незаметно морщусь — решила быть тактичной на свою голову! Опаздывает как раз он, у меня-то самой лекции начинаются только в полдень… Но деваться некуда, и я покорно усаживаюсь в его машину, а потом так же послушно принимаю огромный пакет с пирожными, которыми Чэн вдруг решил угостить моих коллег: мол, хочет подсластить жизнь, им ведь со мной тоже наверняка нелегко!
На кафедре удивляются моему раннему приходу, но кондитерский сюрприз интригует гораздо больше.
— Так много всего! Наверное, ваш молодой человек на вечерней распродаже скупил? — Пухленькая учительница Ли выбирает по штуке каждого сорта.
— Нет, пирожные совершенно свежие, он только-только купил, — опрометчиво отвечаю я. — Но он вовсе не мой…
И смолкаю, увидев, как значительно переглядываются коллеги обоего пола. Поспешно добавляю:
— Мы просто встречались в кофейне! Сегодня. Завтракали вместе.
— Конечно-конечно! — с понимающей улыбочкой соглашается учительница Ли. — Какая удачная встреча!
И подмигивает мне. Отвернувшись, начинаю нервно выкладывать из сумки бланки и планшет, рука нащупывает что-то плотное и извлекает…
— О, какая прелесть! — Слышу голос самой старшей преподавательницы Тао. — Вы носите с собой старую игрушку? Из сентиментальных воспоминаний? Или как талисман?
Не веря глазам, таращусь на нянину куколку в своей руке: как она сюда попала?! Неужели я умудрилась не заметить, как второпях сгребла ее вместе с документами? Игрушка задорно улыбается мне и посмеивающимся коллегам.
— Это… — откашливаюсь. — Ребенок знакомой подсунул.
Учительница Тао улыбается во всю свою круглую отбеленную физиономию.
— А может, это
Под неубедительным предлогом сбегаю от дальнейших расспросов и слышу, как за дверью кафедры тут же начинается бурное обсуждение моей личной жизни.
Этак скоро начнут интересоваться, на какую же дату назначена свадьба!
Глава 26. Начинаем снова
— Я прошу прощения.
Сегодня Захария Лэй встречается со мной по всем правилам этикета. Сначала присылает вопрос, удобно ли мне разговаривать, после перезванивает и очень аккуратно (боится, что ему тут же откажут?) просит о личной встрече. Причем сразу же предусмотрительно сообщает, что ни в доме, ни у нашей мамы, ни в семье Мейли в общем никаких проблем нет и даже не предвидится. Договариваемся встретиться все в том же «приличном» ресторанчике на площади недалеко от моего дома.
После той занимательной беседы над няниной куклой мы больше не общались. Не то чтобы я скучаю по Лэю, хотя в последние месяцы виделись мы куда чаще, чем раньше. Но…
Я жалею о тех днях, когда искренне доверяла этому человеку, его преданности и надежности. С самого ли начала он был тайным манипулятором или стал таким постепенно, уверовав в собственный ум, непогрешимость, незаменимость для нашей семьи? К тому же я никак не могу решить, должна ли что-нибудь предпринять: например, рассказать хотя бы брату?
Отцу? Возможно, он не поверит. Или наоборот поверит сразу и уволит секретаря, или поручит кому-то приглядывать за ним (как это было первое время). Но мне по-прежнему не хочется впутывать его в это. Отец — самая последняя мера, самая последняя помощь, к которой я хотела бы прибегнуть.
Сегодня уже сама засовываю куклу в сумку, хотя понимаю, как это глупо и по-детски, и что игрушка вовсе не глядит укоризненно и печально, когда я ухожу из дома. Ну что ж, пусть будет моим талисманом, как и было сказано учителем Тао.
И моей моральной поддержкой сегодня.
Секретарь поднимается при моем появлении, учтиво отодвигает и придвигает мое кресло. Опустившись напротив, говорит:
— Я взял на себя смелость заказать то, что вы обычно предпочитаете, но если что-то не понравится, поменяем… — Захария перечисляет заказанные блюда, я автоматически киваю, рассматривая его красивое невозмутимое лицо. Лишь я одна нервничала перед встречей? А наш серый кардинал, то есть секретарь, уже тщательно продумал следующий хитрый План и собирается ему следовать? Или я себя излишне накручиваю? Вот же… несчастье! Как ему… и кому вообще можно верить?
— Я хочу попросить у вас прощения, миз Эбигейл, — заявляет «хитрец», после того как расторопный официант приносит и расставляет между нами пышущие жаром тарелки.
— Вот как? — нейтрально комментирую я.
— Я долго размышлял и понял, что был неправ.
— Неправ в чем? — выспрашиваю въедливо; ну а что, преподаватель я, в конце концов, или нет? Давай-ка, ученик, подробно и искренне покайся во всех своих грехах, а я уж решу, бить ли тебя по рукам ротанговой палкой! Думаю, многие учителя жалеют, что физические наказания теперь запрещены.
Захария смотрит на меня непроницаемыми серыми глазами. Просто ослепительная ледяная статуя, снежный мальчик из старой грустной сказки! Сумеет ли кто-нибудь тебя растопить, хоть немножко?
— Я не имел никаких прав на оценку вашего поведения, ваших решений и вашей жизни в общем! — отчеканивает секретарь. — Прошу меня простить, миз Мейли.
Открываю рот, не зная, как реагировать: это его извинение — оно, конечно, извинение… Но как бы немножко не за то. И звучит довольно высокомерно.
Словно Лэй продолжает оценивать меня, только уже про себя.
И в негативном ключе.
Я машинально берусь за палочки, но тут же откладываю. Спрашиваю задумчиво:
— Что значит для тебя наша семья, Захария?
Сидящий в напряженно выжидающей позе секретарь быстро моргает, словно пытаясь смахнуть с глаз невидимую соринку. Или наконец-то появившееся в них какое-то выражение: растерянности? Настороженности? Переспрашивает, что вообще для него нетипично:
— Ваша семья, миз Эбигейл?
— Ну да. Семья Мейли. Моя мама. Отец. Брат с сестрой. Я.
— Я… я работаю на вас. Миз Эбигейл, простите, я не понимаю вашего вопроса!
Да я и сама его не понимаю! Будем разбираться вместе.
— Захария, помнишь, мы как-то говорили, что за эти годы стали практически… если не родными, то
— Я горжусь, что работал и работаю на семью Мейли, — успевает вставить он, прежде чем я продолжаю.
— Да… Мы с Шоном взрослели практически под твоим присмотром. Поэтому естественно, что ты до сих пор воспринимаешь нас как опекаемых младших. А старший всегда считает, что он умнее, опытнее, знает, как лучше.
Захария молчит. Смотрит внимательно и слушает, как я пытаюсь ему — и самой себе — объяснить его поступки. Вздыхаю.