Наталья Илишкина – Улан Далай (страница 77)
– Может, лучше Чагдар? Он же у нас спец…
– Но ты старший, старшинство соблюдем.
Чем дальше читал Очир, тем сильнее кровь приливала к его лицу, тем острее делались черты. Закончил, выдохнул, протянул бумагу Хомутникову.
– Ну как? – поинтересовался Хомутников у Баатра.
– Сильно, – ответил старик. – Жаль, не по-калмыцки.
– Калмыцкий вариант сейчас доделываем. Так что ни один боец не сможет сказать, что клятвы Сталину не давал. Клятва – первое дело, сами понимаете. Вот Очир сейчас в вашем присутствии дал. Не сможет теперь нарушить, правда?
– Правда, – подтвердил ошеломленный Очир.
Чагдар был поражен маневром и дальновидностью Хомутникова. Учиться и учиться у такого человека!
– Теперь я могу полностью на тебя положиться, – Хомутников убрал лист в папку. – Научишь молодежь шашкой работать в наилучшем виде!
– Есть, товарищ замком.
– Вот, сразу видно выучку, – одобрил Хомутников. – А вы, уважаемый Баатр Аглинович, готовы внести вклад в победу? Исполните нашим бойцам песнь из «Джангра»? Знаю, весна – неподходящее время, но ситуация исключительная. Люди жизнями рискуют. Призовем богатырей на помощь нашим воинам.
– Прямо сейчас? – растерялся Баатр. – Да у меня и домбры с собой нет.
– Не беда. У меня тут вся мужская труппа драмтеатра строем ходит. Домбра у кого-нибудь найдется. Зал в клубе большой. Микрофон есть.
– Да я со сцены никогда не исполнял, – попытался отказаться Баатр.
– Многое каждому из нас доводится делать в первый раз. Думаете, артисты наши когда-нибудь шашками махали? А теперь вот приходится. У вас полдня, чтобы к сцене приноровиться, а вечером соберем лучших бойцов, для них и исполните. Им это будет награда за успехи и соблюдение воинской дисциплины.
Какое мастерство убеждения! Может, и он, Чагдар, когда-нибудь так научится?
Явившемуся по зову адъютанту поручили показать Баатру сцену, а Очира оформить при штабе инструктором по конно-сабельному делу. Когда же Чагдар остался с Хомутниковым один на один, вся бодрость замкома куда-то испарилась. Из гримерных зеркал на Чагдара смотрел уставший, озабоченный человек.
– Фух, на фронте легче, честное слово! Замучился я тут интриги расплетать. Начальство жалуется наверх – не понимают рядовые русского языка. А зачем тридцать калмыков – командиров и политработников – в распоряжение округа услали? Да понятно зачем. Чтобы мы тут власть в свои руки не взяли. Комдив – полковник, и я полковник. Только у меня авторитета больше. Так что обстановочка у нас тут… – Хомутников потер щеки. – Потому рад, что ты прибыл, есть хоть кому душу открыть, чтобы не взорваться.
– Здóрово вы про клятву придумали, – вставил в паузу Чагдар.
Хомутников дернулся, как будто кто-то уколол его в спину.
– И думаешь, начальство оценило? Черта лысого! Я просил Липкина в клятве упомянуть и про Стеньку Разина, и про Пугачева, ну и Гражданскую, конечно. А по Гражданской кто из калмыков известен? Городовиков да я.
Еще Кануков, подумал Чагдар, но вслух не сказал.
– А военком наш прочитал, велел наши с Городовиковым имена зачеркнуть, иначе, говорит, нас за такое творчество могут побить. А потом вызвал Липкина и спрашивает: «Вы чего спелись с калмыками?» Вот такая у нас тут дружба народов, – Хомутников схватил со стола пепельницу и принялся выбивать потухшую трубку.
– А клятва нужна обязательно, – убежденно произнес Чагдар.
– Да в том-то и дело! И чтоб выучили наизусть! Мы разделили, конечно, народ по полка́м, так чтобы межулусной грызни внутри не случилось: сарпинские – отдельно, малодербетские – отдельно, астраханские – в третий полк. А в командирах донские в основном оказались, потому что у них боевой опыт и два языка. Ну, и сам понимаешь… Вот на русских командиров в итоге и поменяли, а бузавов услали в распоряжение округа.
Хомутников замолчал, попыхивая трубкой. Чагдару тоже нечего было сказать, он только старался не раскашляться – комнату основательно затянуло табачным дымом.
– В каждом полку по триста малограмотных пастухов и чабанов, они знают только про баранов, – опять заговорил Хомутников. – С одной стороны. А с другой – плясуны из театра. Эрдниев, танцор, молодой, но заслуженный, орден Ленина до войны получил. Ходит ханом, командиру подчиняться не хочет и других настраивает. Поэтому прошу: будешь как корреспондент посещать подразделения, сигнализируй, где какие бури назревают, чтобы можно было упреждающе потушить.
– Понял, Василий Алексеевич.
– Сейчас я Липкину записочку черкну, он тебя представит в редакции, оформит и на довольствие поставит. Всё, можешь идти. Мне пора по полка́м, проверять, все ли конники могут лошадь перековать. Скоро Ока Иванович Городовиков к нам с инспекцией прибудет, а перековка – его любимая тема. Нельзя опозориться.
Липкин встретил Чагдара сердечно, как хорошего знакомого, хотя их общение в 1940 году и было поверхностным. А когда узнал про назначенное на вечер исполнение «Джангра», тут же включился в поиски домбры и калмыцкой шапки с красной кистью: Баатр не хотел петь эпос в кепке.
Отец упрочил свою славу несговорчивого, отказавшись петь, сидя на стуле. Но если бы исполнитель уселся на колени прямо на сцене, зрители в задних рядах его бы не увидели. Тогда Липкин велел притащить из канцелярии крепкий дубовый стол и покрыть его шырдыками.
– Прямо как постамент для бурхана, – пошутил Семен.
Баатр шутку не оценил. От микрофона сначала шарахнулся. Но на триста человек без микрофона звук не вытянуть, да и домбра – тихий инструмент, рассчитана только на кибитку. Чагдар с Липкиным убеждали джангарчи с двух сторон. Убедили. Баатр стал пробовать с микрофоном. На зачине, который исполнялся горлом, мощность звука испугала его самого.
Тут в зал ворвался высокий, властный человек с петлицами военного комиссара, неотразимый, как актер Столяров в фильме «Аэроград».
– Это что за волчий вой?
– Репетиция, товарищ военком! – отрапортовал Липкин.
– Кто позволил?
– По распоряжению замкома товарища Хомутникова!
– Почему без согласования со мной?
– Не могу знать, товарищ военком! – Липкин кивнул на вдруг окаменевшего Баатра. – Товарищ Чолункин – знаменитый сказитель. Привез двоих сыновей-добровольцев. Вот один из них, мой коллега, – указал рукой на Чагдара. – Ну, пользуясь случаем, замком и попросил товарища Чолункина исполнить вечером перед лучшими бойцами песнь из героического эпоса «Джангр»…
– Товарищ писатель, – перебил Липкина военком. – За политическую работу в дивизии отвечаю я. И это мне решать, как строить пропаганду, а не товарищу Хомутникову. Вы содержание этой песни знаете?
– Досконально, товарищ военком. Народ под предводительством мудрого вождя поднимается против сил зла и побеждает. Будет исполнен донской вариант песни о сражении богатыря Красного Хонгора с чудовищем Авланги-ханом. Пир, ультиматум врагов, сражение, временная смерть богатыря, исцеление, битва, победа и возвращение домой. Разрешите продолжать репетицию, товарищ военком?
– Пусть продолжают, – позволил военком. – А вас жду у себя. – И покинул зал так же стремительно, как появился.
Баатр зашевелился, словно его вдруг расколдовали.
– Это кто такой грозный был? – поинтересовался он.
– Военный комиссар дивизии товарищ Заярный. Опытный военный, но с калмыками работает впервые. Хочет, чтобы всё по инструкции. Не понял пока, что на Востоке нужно через сердце работать, а не через букву. Инициативы Василия Алексеевича ему не по душе… – Липкин помолчал и добавил: – Бахвальства он тоже не любит.
– Ну, калмык без хвастовства, что цветок без запаха, – рассмеялся Чагдар и тоже процитировал «Джангр»: