Наталья Илишкина – Улан Далай (страница 78)
– О, да вы мой перевод наизусть… польщен, польщен, – Липкин раскраснелся.
– Память у меня от природы, – Чагдар и сам был доволен уместной цитатой. – Раз-другой прочел и уже могу наизусть шпарить…
– Весь в меня! – гордо заметил Баатр.
Чагдар захохотал:
– Вот видите, какие мы хвастуны!
– И льстецы! – добавил Липкин.
– Ну, вот тут вы не правы! Славословим мы всегда искренне! Хвальба одевает в броню, защищает от гибели, ведет к победе.
– Ругать следует только врагов, брань разрушает защиту, – поддержал отец Чагдара. – А вот иногородние этого не понимают, бранятся между собой по всякому поводу. И калмыки эту моду переняли. Теперь это называется критика.
– Иногородние? – не понял Семен. – Это кого вы, уважаемый, имеете в виду?
– Да так у нас всех пришлых на земли Войска Донского издавна называют, – объяснил Баатр. – Русских, хохлов тоже.
– Ну, пойду свою порцию критики приму от иногороднего, надеюсь, не разрушит мою броню, – пробормотал Липкин себе под нос и громко добавил: – Вы тут пока приноравливайтесь.
Много раз в своей жизни Чагдар наблюдал, как отец исполняет «Джангр». Но такой отклик, какой случился в Зимовниках, он видел впервые. Когда собираются триста человек, сила эпоса становится зримой.
Новобранцы в разношерстной одежде – солдатское обмундирование выдали еще не всем – заполнили зал. Лица у всех были торжественные, будто принимали присягу. Когда раскрылся занавес и лампы осветили застывшего, как изваяние, джангарчи, все разом вдохнули, втянули в себя воздух и замерли, положив руки на колени ладонями вверх. А при первых же низких, как гул земли под копытами многотысячного табуна, звуках, хлынувших из горла сказителя, зал словно выдохнул немое «а-а-а», и военком, сидевший в первом ряду, беспокойно оглянулся. Лицо его выражало крайнее изумление. Он склонился к сидящему рядом Липкину и что-то сказал тому на ухо. Липкин, улыбнувшись, закивал.
И пока джангарчи пел зачин про прекрасную страну Бумбу и ее достославного владыку Джангра, слушатели раскачивались в такт ударам по струнам домбры. А когда стал описывать, как ловили голубого коня Красного Хонгора, зашевелились, задвигались, заскрипели стульями, стали вскидывать руки, будто сами были готовы участвовать в погоне. А когда дошел джангарчи до рассказа о наглых притязаниях хана шулмусов, бойцы принялись хлопать себя по коленям от гнева. Но вот запел Баатр о тяжелом сражении Красного Хонгора с шулмусом, и зал наполнился сочувствующими возгласами. Когда же окружали враги Красного Хонгора, а он все никак не желал пробудиться, замотали слушатели головами – как же неразумно! Одолели несметные полчища шулмусов героя – застонал зал, на глазах бойцов появились слезы. А когда воскрес извечно сущий Хонгор и войска Джангра победили вражескую рать, побросали шулмусов в океан глубокий, бойцы повскакивали с мест и стали обниматься, будто это они победители.
И зал был наполнен такой энергией, что казалось, чиркни спичкой – полыхнет. А пусти этих солдат в бой прямо тогда – перебили бы немало фашистов.
Глава 20
26 июля 1942 года
Бабах! – где-то совсем близко взорвался пушечный снаряд. Гибкий тальник выгнулся, прошелся ветками по спине, сверху посыпались комья земли. По телу лежавшего коня пробежала дрожь, он махнул гривой, отряхиваясь. Чагдар поплотнее прижался к крупу Жухрая, потрогал нагрудный карман – не оторвался ли: там партбилет и боевой патрон на крайний случай, если окружат и придется отстреливаться до последнего. В другой карман гимнастерки попытался было засунуть свой талисман – половинку глаза Будды, но тот был слишком велик и тяжел, пришлось переложить в карман штанов.
Чагдар вытащил талисман из вещмешка вчера, перед тем как его отправили с донесением в штаб Отдельного кавалерийского корпуса, которому подчинялась дивизия. В донесении, которое Чагдар, переведенный из-за нехватки кадров в полуэскадрон связи штаба, должен доставить незамедлительно, были сведения о потерях. Цифры приблизительные – рации вышли из строя, а телефонные шнуры перебили во время бомбардировок, – но в любом случае число убитых, раненых и пропавших без вести за девять дней обороны составляло треть дивизии.
Снабдили бы конников касками, было бы меньше жертв – да нет касок, кавалеристам не положено. Им и роль бойцов стрелковой дивизии выполнять по уставу не полагается, но больше некому. Три раза командование фронтом отдавало приказ на замену. И три раза отменяло. Потому что стрелковые дивизии при отступлении, больше похожем на бегство, немцы изрядно потрепали. Рассыпались бойцы по задонской степи, как горох из дырявого мешка, потеряв командиров и побросав на переправах орудия. Теперь бродят между хуторами и станицами, ищут своих.
До чего же невыгодная досталась дивизии позиция! Заболоченное займище, с которого только-только ушла весенняя вода, просматривалось немцами на 10 километров, все как на ладони, а для наших правый крутоярый берег Дона – слепая зона, палили наугад. Оборонять 56 километров пойменного берега силами одной кавалерийской дивизии против самолетов, танков и артиллерии – безумие, но таков был приказ: обеспечить переправу и прикрыть отступление частей Южного фронта.
Начальник штаба майор Раабь, составлявший донесение, надеялся, что командование наконец опомнится и отдаст приказ об отходе, пока два полка дивизии у Багаевской переправы не попали в плотное окружение.
В Нижне-Жиров, где, как полагал Раабь, все еще стоял штаб корпуса, Чагдар отправился из Ажинова, как только стемнело. Дорога была нещадно раскурочена немецкой авиацией – сплошные воронки, но поминутно взлетавшие ракеты освещали путь. Да и зрение калмыцкое прирожденно острое. Ночью, по крайней мере, под авиабомбежку не попадешь, «юнкерсы» и «фокке-вульфы» отдыхали, им и дня для работы хватало. Летали над нашими позициями практически безнаказанно – станковые пулеметы могут отпугивать бомбардировщики только с нижних горизонтов. Артиллеристы приспосабливали противотанковые пушки, подрыв углубление под лафетом. Пять самолетов за все время обороны общими усилиями сбили. Капля в море. У фашистов их тысяча, а то и больше.
Наши «ястребки» предыдущей ночью поработали первый раз за все девять дней боев и снова затихли. Говорят – с горючим у авиаторов проблемы. А у противника горючего, похоже, хоть залейся. Не только бомбы метать, но и подрывными листовками заваливать хватает.
Все у немцев методично устроено. Снаряды посылают точечно, листовки у них адресные. Позиции дивизии два дня назад засы́пали призывом: «Калмыки! Сопротивление бесполезно! В случае сдачи – сохраним жизнь! Вас, людей свастики, ожидают великие блага! Переходите со словами “Сталин капут”».
Бойцы усмехались – вот спасибо, прислали бумаги на подтирку. Злые наши ребята на немчуру. За их чувство превосходства злые. За экипировку, как с иголочки. За технику безупречную. Захватили немецкий пулемет – так чуть не взорвались от зависти. 12 килограммов веса против 20 у нашего «максима». Подача ленты с двух сторон. Охлаждение воздушное – не надо воду все время под рукой держать. Замена ствола – в три секунды. Лента с патронами металлическая, гибкая, со стыковкой – можно наращивать до бесконечности. Ни сырость, ни жа-ра не помеха. А у нашего то патрон перекосило, то лента отсырела, то вода в кожухе закипела – маята, да и только. А пистолеты? Чагдар ощупал кобуру с трофейным парабеллумом. В руке сидит как влитой. Отдача почти не чувствуется. Эта вам не «тэтэшка» – выстрелишь, и так долбанет, что ладонь тут же заноет.
Чем мы можем немцев победить? Только яростью. Мы чувствами сильны. Любовью к родной земле. Советской земле. Скольких в Гражданскую вот тут же в землю положили, чтобы восторжествовала власть большевиков! А скольких потом, во время голода… Но об этом сейчас думать нельзя. Сейчас главное – ненависть к поработителям. «Я потомок того, кто всегда умел быть к врагам беспощадным, и сейчас беспощадное сердце мое прыгает вверх ко рту от ненависти к врагу», – пели калмыки строки из «Джангра», и рубили шашками головы, и шли напролом врукопашную, и кололи штыками, и душили, и выдирали пальцами глотки, как баранам, когда удавалось добраться до пехотинцев. Но самолеты и танки руками не остановишь, шашкой не сразишь.
Не умеем мы пока делать такие пулеметы, такие пистолеты, такие танки. И у нас всего не хватает. Запасной смены белья – и той у бойцов нет. Хорошо еще, что сейчас лето, до боев можно в реке постирать-помыться, а зимой на позициях месяцами без бани и в одном и том же грязном, стертом до уткá белье. Мы фашистов духом своим сразим, шутили, пусть задохнется немчура!
Запасников, прибывавших из тыла в части, стиранными называли – они были в старом обмундировании. С кого снимали эти штаны, гимнастерки, портянки? С трупов. Но в этом нет ничего особенного – в голую и босую Гражданскую гимнастерки и галифе прямо с убитых на себя надевали. В обуви не хоронили никого – впрочем, и теперь не хоронят.
Санитарки в госпиталях отмачивают бинты от крови, и снова в дело. Хорошо хоть спирт для обработки ран в достатке с тех пор, как ввели наркомовские 100 граммов для каждого бойца на передовой. Многие солдаты от спирта отказываются – поняли, что под хмельком быстрее пулю-дуру поймаешь. Особенно по такой жаре. Для солнца все одинаковы: и наши, и немцы – печет так, будто решило всех испепелить. А комары все достались нашим: с высокого, теперь немецкого берега ночной ветерок кровососов сдувает, а среди болотной осоки займища каждое живое тело для них жертва. Комары к дурным запахам небрезгливы.