Наталья Илишкина – Улан Далай (страница 76)

Очир, позавтракав, ушел в сад – прощаться с деревьями. Они его дети, его радость, плоды его жизни.

– Вот что, парни, – обратился к сыновьям Чагдар, нарочно употребив взрослое слово. – Сад остается полностью под вашу ответственность. Дедушка скажет, что и когда делать. Чтобы старший дядя, когда вернется, мог сказать: «Вот племянники! Какой урожай вырастили!»

Вовка и Йоська дружно кивнули.

– Ты, Надюша, помогай тете и следи за Розой.

Надюша прижала ладошку к октябрятской звездочке, которую носила с прошлой осени, осторожно перекалывая со школьного фартука на домашнее платье и обратно.

Чагдар старался запомнить в подробностях лица детей, каждую гримаску, каждый жест. Запахи родного база, такие обыденные – сена, коровьего молока, сохнущих кизяков, кострового дыма, жареных борцогов – казались теперь, в минуту расставания, притягательнее любых женских духов, будь то хоть «Красная Москва». А нежный запах, исходивший от малышки, не заменил бы и букет роз.

Когда Очир вернулся, Баатр выбил погасшую трубку, заткнул за пояс и, опершись ладонями о колени, поднялся с пенька. Сказал негромко, хрипло:

– Пора!

Дети уже без стеснения облепили отца. Дордже, не прекращая перебирать четки, подошел к старшему брату и поклонился. Очир похлопал его по плечу. Потом коротко кивнул Булгун и прыгнул в телегу, оттолкнувшись здоровой ногой от земли и перебросив на руках сухощавое тело.

Чагдар погладил детей по спинам, подошел к Булгун, вытиравшей невольные слезы концом пестрого платка, передал ей малышку. Обнял Дордже, почувствовал, как громко стучит сердце внешне бесстрастного младшего брата. Запрыгнуть в телегу, как Очир, не мог – встал сапогом на ось колеса, аккуратно шагнул через жердину и устроился позади старшего брата. Сена в телегу отец класть не стал – не хватало еще, чтобы его сыновья приехали в штаб дивизии все в сенной трухе, кинул только войлочный шырдык. Мальчишки распахнули ворота и так и остались стоять, прилипнув к створкам, становясь всё меньше и меньше с каждым вдохом и выдохом, и Чагдару казалось, никогда еще престарелая лошадь отца не бежала так быстро. Очир даже не обернулся.

Они ехали в Зимовники по веселой, зеленой, трудовой равнине. Ее больше нельзя назвать степью – все распахано аккуратными прямоугольниками, и всходы пшеницы уже топорщатся острыми пиками. На заливном лугу у речки, трудно вытягивая копыта из чавкающей грязи, щиплет траву стадо колхозных коров. В небе, как и в детстве, как и всегда, заливаются жаворонки – кажется, их стало больше, ведь на взрыхленном поле и ямку для гнезда легче найти, и пропитание.

Только бы немцы не докатились сюда. Ненасытная война изгадила, залила кровью и порохом, засыпала снарядами и минами, взрыла воронками такие огромные, такие плодородные пространства! Люди перед войной только-только вздохнули, только-только поели вволю хлеба… Но судьба не хочет давать передышки, все испытывает и испытывает на прочность. Может, все свергнутые советской властью боги объединились и выпустили в наказание коричневую чуму? Глупости. В Польше, например, люди набожные, а захватили их в первую очередь. Не достучались поляки до бога. Но если нет богов, кто составляет судьбы? Это был последний вопрос, который задал себе Чагдар перед тем, как провалиться в дрему.

– Товарищ красноармеец! Где здесь штаб дивизии? – услышал Чагдар сквозь сон вопрос отца и открыл глаза. Впереди виднелось знакомое кирпичное здание станции.

– А че ты, дед, в штабе забыл-то? – полюбопытствовал молодой веснушчатый верховой на низкорослой кобылке, натягивая поводья.

– Сынов везу, добровольцев.

– Вон че! – парень внимательно посмотрел на Очира, потом на Чагдара. – Не слишком старые они для войны?

– Старый конь борозды не испортит! – в тон парнишке ответил Баатр.

– Ба, как ты складно по-русски гутаришь! А сам-то тоже записуйся. Будешь указания начальства своим калмыкам разбукваривать. А то ведь ни бельмеса не тумкают. Наш комвзвода младший лейтенант Вершов сокрушается: «С калмыками идти в бой – только на смерть!» Знаешь, как они к нему обращаются? Тарш ладш литинан! – парень захохотал.

Чагдар бросил быстрый взгляд на старшего брата. У Очира на скулах заходили желваки.

– Товарищ кавалерист! – обратился к нему Чагдар. – По-русски следует говорить не «гутаришь», а «говоришь», и не «тумкают», а не «понимают».

Парень круто осадил коня.

– А вы, че, случаем, не шпиёны? – он сдернул с плеча карабин. – Я вот вас счас к особистам сопровожу. Все руки вверх!

– Затвор передернуть забыл, – негромко сказал Очир.

– Че? – не понял верховой.

– Затвор передернуть забыл, – повторил Очир. – И почему у тебя оружие на правом плече, когда сабельники должны стрелять с левой руки? – командным голосом спросил он.

Парень смешался, опустил карабин.

– У меня, дяденька, че-т никак с левой не выходит, – пробормотал он.

– Вот как оформлюсь, разыщи меня, научу, – предложил Очир.

– Ладно. – Парень не знал куда глаза девать. – Вы меня звиняйте. Нам велят бдить: вдруг диверсанты или че. А штаб в клубе размещается. Сразу за памятником Ленину. Звиняйте еще раз.

Он стеганул коня и проскочил вперед, но потом вернулся.

– А фамилия-то у вас какая? Чтоб искать-то, – спросил он.

– Чолункин моя фамилия. Очир Чолункин.

Парень сконфузился.

– Мудреные у вас фамилии, сразу не запомнить.

– Запомни «лункин», как будто рыбу зимой пошел удить. А потом добавь «чо», – предложил Чагдар.

– Ой, че, и правда просто! Завтрева наведаюсь!

Парень снова ускакал вперед.

– Можно было объяснить, что «чолун» – значит «камень», – заметил отец.

– Каменев – враг народа, – возразил Чагдар. – Пусть лучше про лунку думает.

Отыскать клуб не составило труда. У входа стояли двое часовых. Дверь беспрерывно хлопала, впуская и выпуская военных разных рангов. Чагдар попросил доложить о его прибытии полковнику Хомутникову, часовой кликнул дежурного, тот затребовал документы. Чагдар передал свой паспорт и справку Очира из сельсовета – колхозникам паспорта не полагались.

Вернулся дежурный сопровождении какого-то горца. Что это горец, было понятно по походке – шагал он так, будто под мышками у него по арбузу, а в позвоночник вставили палку.

– Старший лейтенант Нагаев, – представился он. – Адъютант замкома Хомутникова. Следуйте за мной! – и быстро повел по лестнице на высокий второй этаж.

Хорошо этому Нагаеву – с детства лазал по кручам. Чагдар оглянулся на брата. Поврежденная нога плохо сгибалась в колене, и по лестнице Очир поднимался бочком, подтягивая правую ногу, но не отставал. Прошли по коридору, остановились у двери, на которой была выбита надпись: «Гримерная». Выше, на картоне, выведено: «Заместитель командира по строевой части». Адъютант постучал и, получив разрешение, распахнул дверь:

– Товарищ замком, разрешите доложить…

– Вольно! – прервал его Хомутников, поднимаясь из-за стола, покрытого зеленым сукном.

Чагдару тут же вспомнилась Маруська-анархистка и станция Куберле: стол был точно такой же. Вот только трельяжных зеркал, какие стояли в гримерной вдоль боковой стены, на станции Куберле не было.

Хомутников встал из-за стола, отразился во всех шести створах – его сразу стало много. Это впечатляло. Не просто так товарищ замком выбрал себе гримерную под кабинет.

– Можешь идти! – сказал он адъютанту. Нагаев взял под козырек и затворил за собой дверь. – Здорóво, земляки! – Хомутников достал изо рта трубку и, раскинув руки, двинулся к Чагдару. – Нашего полку прибыло!

– Мой старший брат Очир, – представил Чагдар, отстраняясь и пропуская вперед брата.

– А, тот самый Георгиевский кавалер! – воскликнул Хомутников. – Вот таких мастеров рубки с двух рук нам и не хватает! – Он энергично пожал руку Очиру. – Сидел, ломал голову – где взять? А вы тут как тут!

– Разве я когда-нибудь рассказывал вам про старшего брата? – оторопел Чагдар.

Хомутников рассмеялся:

– Разве ты один из всех донских калмыков умеешь разговаривать? Разве не любят калмыки посудачить о героях? – Крепко стиснул руку Чагдару. – Такие спецы на вес золота, да что там золото, на вес махорки! Махорка на войне выше золота в цене.

Хомутников отступил и выдвинул неглубокий ящик под зеркалом, служивший раньше для гримировальных принадлежностей. Теперь там тесно лежали пачки табака фабрики «Ява» – невероятная роскошь.

– Вот, бери!

Очир шагнул к ящику, подцепил пачку, понюхал, зажмурив глаза.

– Можно взять еще одну – для отца?

– А что, наш несговорчивый джангарчи тоже здесь? Да сам ему вручу! – Хомутников нажал пипку звонка на столе. – Георгий, – приказал адъютанту, – там внизу отец моих земляков, Чолункин Баатр Аглинович. Проводи сюда!

Через несколько минут смущенный Баатр уже сидел у стола. Из вещмешков были извлечены борцоги и сушеный сыр. Хомутников достал фляжку, металлические походные рюмки и плеснул каждому по наперстку водки – за встречу, поблагодарил Баатра за орлов-сыновей. Старик был доволен.

– А вы знаете, уважаемый джангарчи, Семена Липкина? – спросил Хомутников.

Баатр растерянно посмотрел на Чагдара.

– Это, отец, тот поэт, который «Джангр» на русский перевел.

– Он теперь у нас в редакции газеты. Семен по просьбе наших калмыков письмо-клятву товарищу Сталину написал. Красиво получилось. Нам вот сейчас Очир почитает.

Хомутников достал из папки, лежавшей на столе, рукописный лист и протянул Очиру. Тот взял, взглянул на бумагу.