Наталья Илишкина – Улан Далай (страница 54)

– Нет, – помотал головой Вовка. – Никому. Только Цебеку и Балуду. Но они не поверили! – вздохнул он. – Сказали, что я все вру! Тогда я их позвал посмотреть вместе! А они сказали, что пионеры не подглядывают.

– Молодцы, – Чагдар выдохнул. – И ты тоже больше не подглядывай.

Да, старики сколько хочешь могут договариваться между собой о недоносительстве, подумал Чагдар. Донесут любопытные, прямодушные и честные пионеры. Они грамотные, сразу в газету письмо напишут. После того как пионерка из Кировского края Аня Соколова достучалась до «Пионерской правды» и добилась суда над станционными рабочими, злорадствовавшими по поводу убийства Кирова, а сама получила за бдительность отрез шелка, новые сапоги и путевку в «Артек», дети со всей страны принялись писать в газеты о замеченных вредительствах и недостатках.

После ужина остались мужским кругом, Чагдар описал нависшую над семьей угрозу, а потом изложил свой план. Ни один мускул не дрогнул на лице Дордже, он продолжал перебирать четки. Очир принялся яростно растирать колени. Отец же словно окаменел. Никто из троих не сказал ни слова, будто ужас возможных бед залепил всем рты. Долго сидели молча, глядя на дотлевающие в жерле печки кизяки и отмахиваясь полынными ветками от приставучих комаров.

Наконец, когда на ночном безоблачном небе проявились первые звездочки, отец поднялся, подошел к Дордже, похлопал его по плечу, и все так же молча развернулся и побрел к дому. Дордже тоже встал и, пробормотав братьям пожелание спокойной ночи, пошел в бывшую конюшню. Глядя ему вслед, Очир прочистил горло и произнес с хриплой усмешкой:

– И мне бы такую справку. Жаль, я слишком нормальный.

На рассвете, попросив у председателя грузовик, Очир повез братьев на станцию. Они направлялись в Ростов-на-Дону, где в отделении для психохроников на улице Восточной работал Матвей Осипович Лазарев. В 1918 году, он, тогда еще Мойше Лазарь, лечил Баатра Чолункина после черепно-мозговой травмы, полученной от палки бакши Менке Сарцынова.

Грузовик громыхал по колдобинам. Чагдар сидел в кузове рядом с Дордже, крепко держась за занозистый борт и подпрыгивая на мешке с сеном. Чагдар мог сесть в кабину рядом с Очиром, но не захотел оставлять Дордже в кузове одного. Он предложил младшему брату свободное место пассажира, но Дордже отказался: по семейному рангу старшинства он не мог занимать лучшее место. Теперь оба тряслись в кузове, упираясь ногами в пол, а спинами в доски борта.

Солнце уже поднялось теплой горбушкой над зреющими полями пшеницы, отражаясь в каждой росинке маленькими бриллиантами. Пшеница стояла густая и упругая, словно новая сапожная щетка, обещая полновесный урожай. Даже не верилось, что три года назад эти же поля серели обширными проплешинами, с растительностью жидкой, как калмыцкая борода. Наконец-то колхозники вдосталь наедятся хлеба.

Перед Иловайским притормозили: старик-пастух, высушенный, будто астраханская вобла, с волосами цвета рыбьей чешуи, выгонял на пастбище сонных коров. Увидев грузовик, коровы бестолково шарахались влево и вправо, но с дороги уходить не торопились. Коровы были личные: ухоженные, вычищенные, в теле. Вот когда колхозные коровы будут выглядеть как эти, можно считать социализм построенным, решил Чагдар.

– Звиняйте, товаришши, – сняв шапку, слегка поклонился погонявший стадо старик. – Скотина ешшо не научилась механизьму уступлять. Отсталая, так ее перетак.

– Не бойтесь, дядя, – со смешком отозвался Очир. – Мы никому не скажем.

– Спасибочки! – снова поклонился дед. – Езжайте с богом! – пожелал и тут же закрыл рот грубой, как кора старого карагача, ладонью.

С богом! С богом теперь никуда ездить нельзя, дед! Только с именем и портретом товарища Сталина. Очир вырезал портрет из газеты и приклеил на картон. Картон воткнул в уголок ветрового стекла. Вот он, наш единственный оберег, а всех божеств вместе с их служителями в этом году ликвидировали окончательно и бесповоротно.

Для Чагдара вера закончилась еще в 1918-м. Буддисты считают, что нет лучшего учителя, чем враг, и бакша Сарцынов должен был принять сожжение Иловайского хурула бесстрастно, а он нарушил одну из основных заповедей и дал волю своему гневу, к тому же жестоко избил невинного человека, стремившегося, хоть и не сумевшего предотвратить пожар. Бакша вскоре умер то ли от холеры, то ли от тифа.

Сейчас как раз проезжали взгорок, где раньше стоял хурул, а теперь вольно раскинулся заросший бурьяном пустырь, и на лысых затылках каменных фундаментов грелись ящерицы и змеи. И хоть Иловайский после Гражданской сплошь заселен пришлыми, никто из них не осмелился обосноваться на месте бывшего храма или выпасать там скот.

Дордже вдруг с неожиданной силой сжал правое предплечье Чагдара.

– Что? Что случилось? – попытался перекричать Чагдар рокот мотора, а Дордже уже стоял на широко расставленных ногах, сложив руки над темечком свечкой, как делал всегда в начале каждого простирания. Чагдар схватил Дордже за ногу, чтобы брат не вывалился из кузова, и приподнялся над бортом.

В зыбких потоках утреннего пара, поднимавшегося с земли, сквозь тонкую пылевую взвесь из-под колес машины, высился чуть колеблющийся храм-сюме, яркий, как хорошее топленое масло, с большими прозрачными окнами, насквозь пронизанными восходящим солнцем. Остроконечный шпиль-ганчжир на макушке многоярусной крыши радостно сиял свежей позолотой. Чагдар разглядел даже беленную известью изгородь, из которой в 1918-м бакша Сарцынов выдернул дрын…

Храм мелко подрагивал и раскачивался, будто пытался оторваться от фундамента, будто кто-то невидимый тянул его сверху за шпиль. Но это же обман зрения! Если храм настоящий, он должен отбрасывать тень! Чагдар, балансируя, вскочил на ноги… Хурул отбрасывал тень! Только ложилась она не с западной, а с восточной стороны, что противоречило всем естественным законам… Чагдару стало до тошноты страшно. Что если он тоже безумен, как младший брат? Чагдар присел, зажмурил глаза до боли в скулах и принялся медленно считать до ста восьми. Он не сразу понял, почему назначил себе именно это число для счета, но потом сообразил, что именно столько бусин в буддистских четках…

Когда Чагдар опасливо приоткрыл один глаз, пригорок был пуст. Дордже лежал в позе простирания, лоб его бился о днище. Надо будет на станции вымыть ему лицо и почистить одежку, устало подумал Чагдар, извозился весь в пыли, такого грязного проводник в поезд не пустит.

Девушка в полукруглом оконце кассы сообщила, что билетов на Ростов на сегодня нет, но после предъявления удостоверения ответработника ЦИК Калмыкии нашла как раз два из брони. Чагдар прошел дальше, постучался в памятный кабинет начальника станции, где в 1918-м… да стыдно вспоминать… Стол под зеленым сукном, уже потертым, не раз прожженным папиросами, в порезах и пятнах, стоял на прежнем месте, только теперь над ним красовался новехонький портрет Сталина с непокрытой головой. Аккуратно причесанный вождь снисходительно улыбался в лысый затылок хозяина кабинета.

Чагдар показал удостоверение и попросил разрешения позвонить.

– Прошу, – лысый с готовностью подвинул ближе к посетителю черный аппарат с затертыми от ревностной службы цифрами на диске, поспешно встал, запер ящик стола и дверцу большого несгораемого шкафа, взял со стола свою форменную фуражку и, побрякивая связкой ключей, направился к двери. – Мне лишних секретов знать ни к чему…

С клиникой на улице Восточной соединяли долго. В трубке что-то щелкало, кликало, гудело, слышались отстраненные, будто потусторонние голоса. Наконец в трубке раздался солидный, знающий себе цену голос:

– Лазарев у аппарата.

– Чолункин из Калмыцкого ЦИК, – с напором представился Чагдар. – Везу к вам на освидетельствование человека. Будем в Ростове завтра утром. Сможете принять?

– А почему, собственно, ко мне? – озадачился голос.

– Вы же лучший специалист по шизофрении, – веско аргументировал Чагдар.

– Вы мне льстите, товарищ… как вас? – голос казался бесстрастным, но где-то на верхушках гласных звучали нотки удовольствия.

– Чолункин. Чагдар Баатрович.

– Ну, хорошо, привозите своего человека. Осмотрю.

Утром следующего дня Чагдар и Дордже уже толклись у железных ворот отделения для психохроников Ростовской краевой больницы. Желтое двухэтажное здание было припыленным и слегка облупленным, окна забраны глухими, без уважения к ампиру бывшего купеческого дома, наспех спаянными и уже проржавевшими решетками-клеточками. Чагдар скосил глаза на Дордже. Тот был отвлеченно-спокоен. Хоть в этом году Дордже уже исполнилось тридцать лет, по виду он все еще напоминал нескладного подростка: кожа на лице, как у девушки, и даже усы не растут.

Не найдя кнопки звонка, Чагдар стукнул в ворота кулаком. Железо отзывчиво загудело всем полотном. К стеклам окон второго этажа тут же прилипло несколько перекошенных лиц.

– Чего вы там лупите? – раздался со двора сердитый мужской голос. – Сейчас буйные вскипятятся! Ослепли, дверей не видите?

Входная двустворчатая дверь действительно была, но она, как и окна, была забрана решеткой – казалось, глухой, но на поверку незапертой. Там же на боковом косяке торчал черный карболитовый звонок с белой замызганной пипкой. Едва Чагдар успел протянуть к звонку руку, как дверь лязгнула и отворилась.