Наталья Илишкина – Улан Далай (страница 55)

– Вам чего? – бесцеремонно поинтересовался угрюмый мужик в темно-синем сатиновом халате и в таких же штанах с вытертыми до белизны коленями.

Давно уже никто не разговаривал с Чагдаром так грубо. Внутри взметнулась волна жгучего гнева. Рука невольно потянулась к боку, где когда-то висела кобура, челюсти сжались, крылья носа раздулись. Лицо мужика мгновенно потеряло угрюмость и выражало теперь трусоватое подобострастие.

– Мы к товарищу Лазареву. У нас назначено, – проговорил Чагдар жестко и четко.

– К Матвею Осипычу? – осклабился мужик. – Так бы сразу и сказали. Только вам придется его теперь обождать. Буйные от стука заволновались.

– Подождем, – Чагдар оглянулся на брата. Дордже смотрел все так же в себя.

– Проходите вот сюда, присядайте тут на креслы, – указал мужик на потрескавшиеся кожаные диваны, подпиравшие широкую деревянную лестницу, ведущую наверх. – Пойду докладу. Тока фамилие свое скажите.

– Чолункин.

– Ага. Чо-лун-кин, – повторил по слогам мужик и торопливо пересек прихожую. Ноги в парусиновых тапочках на толстой подошве бесшумно двигались по затертому паркетному полу, но только мужик стал подниматься по лестнице, ступеньки начали петь – то скрипуче, то пискляво, то басовито.

Где-то наверху бухнула об стену, открываясь настежь, дверь. Тонкий голос пронзительно закричал:

– Изверги! Белая сволочь! Не дамся! Я красный командир! Красные не сдаются! Где мой пистолет? Стреляйте, трусы! Да здравствует революция!

Стук, падение, еще стук, и по лестнице вниз, перепрыгивая через ступеньки, ссыпался тощий человечек лет сорока в потрепанном военном френче, в кальсонах с волочившимися следом завязками, босой и лохматый, как беспризорник. Увидев незнакомцев, он приложил палец к губам, втиснулся между стоявшими углом диванами и присел там на корточки.

– Не выдавайте, братцы! – прошептал он из своего укрытия.

А по певучей лестнице уже бежали двое в синих халатах, за ними торопливо спускалась медсестра с металлической коробочкой в руках и доктор Лазарев, хоть полысевший и растолстевший, но вполне узнаваемый.

Дордже подвинулся к краю дивана, за которым укрылся беглец, и принялся ласково гладить его по голове и согнутой спине, словно тот был маленьким несмышленым ягненком.

Санитары замедлили бег и теперь крались на цыпочках. Дордже протянул в их сторону руку, призывая остановиться, – санитары опешили, но подчинились, – потом энергично замахал ладонью от себя: мол, уйдите, скройтесь, спрячьтесь. Те переглянулись, задрали головы вверх – там на лестничной площадке стоял доктор, и после его одобрительного кивка шмыгнули за дубовую дверь с табличкой «Столовая».

Дордже потрепал беглеца по давно нечесанной голове, а потом твердо сказал:

– Товарищ командир, белые отступили. Бой окончен.

Лохматый подскочил, как чертик на пружинке.

– Адъютант, где мы сегодня квартируемся? – бодро и строго спросил он у Дордже.

– Там, наверху, – Дордже указал на лестницу и поднялся с дивана. – Я покажу.

– Хорошо, – согласился лохматый. – Я чертовски устал. Будить только в случае атаки противника!

– Есть, товарищ командир! – ответил Дордже и последовал наверх за безумцем. Медсестра развернулась и, пряча за спиной железную коробочку, пошла за присмиревшим пациентом. Санитары вышли из укрытия и тоже двинулись наверх. А доктор Лазарев спустился к Чагдару, едва пришедшему в себя после увиденного.

– Ну, товарищ Чолункин, чем могу быть полезен? – спросил Лазарев, присаживаясь на диван и приглаживая обеими руками кучеряшки, непокорно дыбившиеся по бокам лысины.

– Да вот брата привез к вам на освидетельствование.

– А что с ним не так?

Чагдар прочистил горло.

– Понимаете, Матвей Осипович, он потерял связь с реальностью.

– Ну, уважаемый, потеря связи с реальностью – норма для нашего времени. Мы все живем в мечтах о светлом будущем.

– Так если бы он мечтал о будущем! – с горячностью воскликнул Чагдар. – А он живет в реакционном прошлом. В открытую бормочет молитвы, падает ниц перед идолами и миражами. В наше-то время искоренения религиозных пережитков!

– Хорошо, я готов взять его под наблюдение денька на три.

– На три?! – опешил Чагдар. – Я думал, вы его сегодня осмотрите и выпишете справку.

– Уважаемый, ну у него же не ангина и не геморрой, чтобы я мог так сразу… А кстати, кто вам меня рекомендовал?

– Вы моего отца лечили от сотрясения в восемнадцатом, когда у Маруськи-анархистки…

Лазарев побледнел, на лысине выступили мелкие бисеринки пота. Он порывисто схватил Чагдара за запястье.

– Я все понял. Дайте мне сутки. Завтра заберете брата и результаты освидетельствования.

– Матвей Осипович, да мне страшно оставлять его у вас, вон тут какие пациенты бешеные.

– Не волнуйтесь, мы его к тихим определим. Давайте документы, будем оформлять…

Ночь на койке в общежитии для совпартактива Чагдар провел без сна. Ему казалось, вот придет он завтра в желтый дом и не узнает брата. Или буйные прокрадутся к нему ночью и задушат подушкой. Или Дордже признают опасным для общества и откажутся отпустить домой.

В восемь утра Чагдар уже стоял у прикрытой решеткой двери и жал на пипку звонка. Дверь отворил сам Лазарев.

– Проходите, товарищ Чолункин, проходите! – энергично приветствовал он Чагдара. – Присаживайтесь! Как насчет чаю?

– Где мой брат? – почти выкрикнул Чагдар.

– Товарищ Чолункин, а как вы смотрите, если мы оставим его здесь? – не отвечая на вопрос, осторожно произнес Лазарев.

Чагдар порывисто вскочил со дивана. Лазарев замахал руками.

– Вы меня не дослушали, – зачастил он. – Не пациентом. Я бы взял его в штат санитаром. Он с нашими буйными творит чудеса.

– Вы что, все-таки поместили его к буйным?! – ужаснулся Чагдар.

– Нет-нет, что вы. Мы просто на некоторое время сводили его туда. С его согласия!

– Согласия надо было спрашивать у меня! А я не согласен!

– Жаль, очень жаль. Тот, вчерашний, Командир у него прозвище, разрешил нам подстричь его. А ведь до этого никому не давал прикоснуться к своей голове. На ней, знаете, звезду беляки выжгли. Его сосед добровольно пошел мыться, а ведь у него водобоязнь! Его в Гражданскую пытали, топя в бочке. А тут целый час сидел в ванне и пел песни. Мы бы с помощью вашего брата могли стать клиникой без смирительных рубашек. А?

– Нет, – твердо сказал Чагдар, – исключено. Ему здесь не место.

– Ладно, – вздохнул Лазарев. – Справку я написал. Вот, возьмите.

И протянул лист бумаги с печатью и названием лечебного учреждения, где черным по белому значилось: «Чолункин Дордже Баатрович, 1905 года рождения, находится в состоянии психической инвалидности. Диагноз: вялотекущая шизофрения на почве религиозного фанатизма с астенией соматического происхождения. К работе ограниченно годен. Перегрузки недопустимы».

Чудесная справка, чудесная! Чагдар рассыпался в благодарностях и извинениях за внезапный гнев.

Заскрипела-запела лестница. Вниз спускался Дордже. Выглядел он уставшим. Лазарев торопливо поднялся ему навстречу.

– Ну, голубчик, отпускаю вас с неохотой. Они ведь даже не понимали, что вы такое бормотали. А какие преображения!

– Так я не с ними говорил, а с голодными духами, которые в них вселились, – тихо объяснил Дордже. – Просил духов угомониться, не буянить.

– Вот, видите, доктор, – вставил Чагдар. – Ведь он любому такое может сказать не таясь. Так что в справке вы всё правильно написали. Ну, брат, – обратился он к Дордже, – благодари доктора. Ты теперь в полной безопасности.

Глава 16

Апрель – август 1937 года

Тик-тик, тик-тик – громко стучали кухонные часы. Тик-тик… Чагдар с раздражением взглянул на расписанный лозунгами циферблат. Два часа ночи. «Удешевим строительство!» Тик-тик… Два двадцать. «Снизим себестоимость!» Яркие настенные ходики «Точмех» старательно приближали неотвратимое завтра.

Чагдар сидел на кухне уже четвертый час, вымучивая текст своего выступления на завтрашних прениях партконференции. Проникнуться классовой ненавистью к председателю Совнаркома Пюрбееву и второму секретарю обкома Дедееву никак не удавалось. Не мог Чагдар поверить в то, что испытанный большевик товарищ Пюрбеев, именем которого названы колхозы и улицы, о котором сложены стихи и песни, оказался чужаком, покрывающим окопавшихся во властных структурах троцкистов. Тайные троцкисты, согласно заявлению первого секретаря Калмыцкого обкома товарища Карпова, руководили Верховным судом, земельным комитетом, строительным трестом, местной промышленностью, здравоохранением, управлением по делам искусств, издательством, радиокомитетом, союзом писателей, комсомолом. Их обвиняли в попытке оторвать Калмыкию от СССР и превратить ее в колонию японо-германских фашистов. Но это же невозможно! У Калмыкии нет выхода к внешним границам страны!

Чагдар знал в лицо и по имени всех, кого товарищ Карпов причислил к злейшим врагам партии и народа, к оголтелой банде убийц, шпионов и диверсантов. Со всеми еще неделю назад Чагдар считал за честь поздороваться за руку, его звали на дружеские посиделки, особенно сосед Монта Дедеев. И отказаться Чагдар не мог. Как откажешься, если тебя зовет в гости второй секретарь обкома? Чагдар ходил, но больше слушал, чем говорил. Не то чтобы ему нечего было сказать; просто собравшиеся общались на калмыцком, и их язык чище, чем его смешанный бузавский, да и быстрый донской говор звучал здесь как-то… инородно, что ли.