Наталья Илишкина – Улан Далай (страница 53)

В следующий миг Чагдар ухнул вниз. Он даже не успел испугаться – полет был коротким. Его подхватили несколько пар рук.

– Парик, не сомните парик! – услышал словно сквозь сон голос режиссера Болдырева.

– Финал. За сплошную коллективизацию! – объявлял на сцене Санджи Каляев.

Чагдара поставили на ноги, но колени подкашивались и не держали. Зрение возвращалось постепенно, чернота рассеивалась от центра к краям. Перед ним на корточках сидел Высоковский.

– Кажется, вы слегка перенервничали, товарищ Чолункин! Что за идиотическую улыбку вы кривили все время?

– Не знаю, – Чагдар старался собраться. – Музыка на меня так подействовала. Что за мелодию исполнял оркестр?

– Римский-Корсаков. «Садко». Ария индийского гостя.

– Товарищи Римский, Корсаков и Садко написали неземную музыку. Чуть не улетел, – честно признался Чагдар. – Спасибо, вовремя меня скинули.

Высоковский от этого признания почему-то захохотал…

На следующий день все калмыки знали, кто исполнял роль Будды. Чагдар был в смятении, ждал нагоняя, а может быть, и хуже. Однако защищаться и оправдываться ни перед кем не пришлось. Председатель ЦИК Калмыкии Хомутников сделал вид, что не в курсе, а остальные калмыки при встрече обходились с Чагдаром так, словно он секретарь обкома или московский почетный гость. Чагдар предположил, что все, кто видел монахов в медитации, поняли, какое состояние вчера ему было даровано, и в глазах калмыков он теперь имел особый статус – избранного.

Месяцем позже Чагдар без всяких вопросов и замечаний прошел очередную партийную чистку. Он даже самокритику не успел развить, вскрыть недостатки и упущения в своей работе. Комиссия, кратко посовещавшись, выразила удовлетворение его партийным обликом, и он сел, потупив взгляд, словно провинился перед товарищами за благополучный исход, и слушал, глядя в щелястый, плохо прокрашенный пол, как критикуют других за двурушничество и шкурничество, изобличают в мягкотелости и гнилом либерализме, переводят из членов обратно в кандидаты, а то и вовсе исключают из рядов.

Чагдар боялся. Он боялся даже вообразить, что будет, если в Калмыкии узнают про его старшего брата – бывшего белогвардейца и младшего – хурульника. Он был свидетелем, как его начальник и земляк Хомутников обвинял старого большевика и проводника советской власти в Калмыкии Араши Чапчаева в сокрытии белогвардейского прошлого брата. А потому, рискуя быть обвиненным в пассивности, Чагдар старался ни с кем в конфликт не вступать, никого не критиковать и в коалициях не участвовать.

Его особенно тревожил Дордже. Брат жил не таясь: не выпускал из рук чёток и постоянно бормотал молитвы. А ведь еще в январе из центра разослано информационное письмо об усилении массовой антирелигиозной работы и закрытии всех оставшихся хурулов, церквей и мечетей. Уцелевших священников, независимо от вероисповедания, ссылали в лагеря. Но их осталось слишком мало. Начали выискивать бывших, сложивших с себя сан, а до плановых показателей все равно не дотягивали. Стали забирать людей, чьим единственным проступком было пребывание в хуруле в детские годы в качестве послушников-манджиков. И живи Дордже в Калмыкии…

Чагдар уже десять раз вспомнил добрым словом покойного Канукова, помешавшего бузавам переселиться к остальным сородичам. Калмыков в Калмыцком районе Азово-Причерноморского края после голода стало еще меньше, и, чтобы не получить нагоняй за дальнейшее снижение процента титульной национальности, райком и НКВД делали упор в искоренении мракобесия на православных и лютеранах.

Но это не значило, что Дордже был в безопасности. В колхозе его отряжали пасти овец, надеясь, скорее, на собак, чем на пастуха. Собаки свое дело знали. Следили, чтобы овцы не отбились, отыскивали потерявшихся. Поднимали грозный лай, почуяв рядом волков, и кидались на них, не щадя живота своего. Тут и чабан должен кричать, свистеть, щелкать плетью – устрашать, одним словом. Дордже в таких случаях только молился. Волки же, войдя в кровавый раж, способны за раз загрызть и тридцать, и пятьдесят баранов. За это пастуха могли и к уголовной ответственности привлечь, и тогда Дордже поневоле оказался бы на виду.

А стоит только дернуть за кончик, вся семья окажется под угрозой. Да и не только семья – весь хутор. Хуторские старики на тайной сходке договорились ни на кого властям не доносить: в каждой семье были бывшие послушники, или бывшие зажиточные казаки, или бывшие белогвардейцы – у секретаря партячейки Шарапова старший брат дослужился аж до полковника. А были и такие, у которых родственники оставались во враждебной загранице. Все сидели в одной, неустойчивой по теперешним временам лодке, и одна пробоина могла потребовать жертв от каждой семьи без исключения.

Все затаились, пригнули головы и усердно трудились в колхозе, стараясь выполнять и перевыполнять спущенные сверху обязательства. И только молодежь, родившаяся и выросшая в годы советской власти, не заставшая прежней жизни, чувствовала себя бесстрашно и горела искренним желанием как можно быстрее построить коммунизм. А чтобы ненароком никто из юной смены не проболтался в школе или на улице, старшие не делились сведениями о предках и родственниках, если те не вписывались в новый табель одобряемого происхождения.

В этом смысле детям Чагдара повезло. Старший Володька уже знал наизусть всех мужчин рода Чолункиных, начиная с Менке, что ходил на поляков под генералом Суворовым. И когда его спрашивали, чей он, то, набравши побольше воздуха в грудь, выпаливал:

– Я – Чолункин Влади Мир, из рода Зюнгар, старший сын красноконника Чагдара, внук джангарчи Баатра, правнук табунщика Агли, праправнук кузнеца Бааву, что на морозе мог сломать рукой подкову, прапраправнук Гончика, что сражался в Крымской войне с турками, прапрапраправнук героя Элу, что погиб под Москвой в войне с французами…

Не учили Вовку только, что он по кости происходит из ханских служителей эркетеней, в новой жизни это было ни к чему.

Он однажды спросил:

– А мама из какого рода?

На что ему ответили, что заучивать женскую линию не надо, чтобы потом не спутаться. Ну и впрямь, не принято у калмыков женскую линию запоминать. Чагдар и сам у Цаган ничего не спрашивал, а когда та пару раз начинала рассказ о детстве в Новочеркасске, просил не продолжать. Лишние сведения – лишние тревоги. В анкетах, заполняя графу «жена» честно писал: «сирота, о родственниках неизвестно».

Теперь нет безопаснее происхождения, чем сирота с малолетства, не помнящий ни родителей, ни даже фамилии. Но такое беспамятство позволительно только тем, кто родился после 1914 года. Первая мировая, революция, Гражданская, голод осиротили тысячи тысяч детей. А тем, кто появился на свет раньше, наверное, до конца жизни придется отвечать за предшествующие поколения. Вон сколько вокруг лишенцев – ограниченных в гражданских правах членов семей бывших эксплуататоров.

Выход Чагдар видел только один – добыть справку о психическом помешательстве Дордже. Конечно, если Дордже признают душевнобольным, у него отнимут избирательные права. Но не из-за этого мог воспротивиться отец, а из-за статуса семьи, в которой есть умалишенный. Ведь потом слово из истории не выкинешь. Через пару поколений люди забудут, в чем суть дела, а будут только помнить, что один из сыновей джангарчи Баатра Чолункина был помешанный.

Но тянуть с решением было опасно. Чагдар попросил у Хомутникова недельный отпуск, объяснив, что нужно помочь отцу по хозяйству. Тот позволил и даже дал свою «эмку» с водителем.

Вот тогда-то Чагдар впервые покатал отца на автомобиле. Но неудачно. Отец нахлобучил шапку-четырехуголку с красной кисточкой, которую надевал только для исполнения «Джангра», да на какой-то кочке эта шапка с головы слетела – плохая примета. Потом ритуал очищения огнем пришлось шапке делать.

Пока отец занимался шапкой, Очир провел Чагдара по саду. В саду Очир отдыхал душою, лицо его высветлялось, разглаживалось, расплывалось в улыбке при виде весенних тугих бутонов, летней обильной завязи, осенних круглобоких плодов. Саду он дарил свое несостоявшееся отцовство. Когда переехали из Васильевского в Зюнгар, участок застолбили на берегу речки. Вместо забора Очир вырыл канаву по всему периметру, чтобы скотина не потравила молодые деревца. Осенью перевез саженцы, но их оказалось больше положенной личному хозяйству нормы. Предложил излишки соседям. Так в Зюнгаре начали выращивать сады.

Пока Очир обстоятельно рассказывал о видах на урожай, Вовка нетерпеливо вертелся за спиной у взрослых, прижимаясь к отцу то с одной, то с другой стороны – видно, распирало его от каких-то впечатлений и он ждал возможности поделиться.

– Дэдэ, а вы знаете, что младший дядя прячет вон в том сарае страшилищ? – округлив глаза, жарко прошептал мальчик, когда они вернулись во двор.

– Страшилищ? – Чагдар понял, что сын имеет в виду фигурки бурханов-защитников.

– Да! Он их из соломы каждый вечер достает, а сам так боится, что все время вниз лицом падает. Поднимется и опять падает, полежит, снова поднимется и снова падает.

Вовка подсматривал за молениями Дордже!

– Это у него игра такая, – нашелся после маленькой заминки Чагдар. – Но игра секретная. Ты никому не говорил, кроме меня?