Наталья Илишкина – Улан Далай (страница 40)

Как развеивать такие опасения, Чагдар не представлял. Он вообще мало чего понимал в выращивании зерновых. Вот если бы его про коневодство стали спрашивать, он бы мог авторитетно рассуждать и гнуть свою линию. Но про всю эту зябь, ярь, севооборот, тягло он знал только понаслышке и боялся показать свою агрономическую отсталость. А потому, предложив мужикам хорошенько все обдумать, Чагдар распустил собрание, сел на поезд и поехал в Ростов, в крайком – ликвидировать пробелы по растениеводству.

Сочувствующий инструктор вручил Чагдару пару брошюр-памяток и подсказал, что лучше начать агитацию с немецких поселений. Брошюры Чагдар выучил наизусть и поехал к немцам. Те, в отличие от хохлов, слушали его внимательно, шуточек не отпускали, власть не срамили. Чагдар пообещал премировать их тракторами, если проведут стопроцентную коллективизацию. Немцы стали уточнять: а какой марки будут эти трактора: «Джон Дир», «Юнайтед», «Монарх» или «Форд». Чагдар выкрутился тем, что предложил им самим сделать выбор. Немцы подумали и согласились. Приятно иметь дело с разумными людьми.

Но немцев в районе всего полторы тысячи, двенадцать процентов от общего количества жителей. А калмыков – сорок. В некоторых станицах население было смешанное, великороссы отказывались объединяться с хохлами, и никто не хотел связываться с калмыками, потому как в земле они ничего не смыслят, а скотины у них кот наплакал. Чагдар опять поехал за консультацией в Ростов. Крайкомовцы предложили создавать в таких станицах по два, а то и три колхоза, предварительно проведя раскулачивание зажиточных, чтобы привлечь на чужое добро бедноту, и дали понять, что если Чагдар и дальше будет проявлять безынициативность и мягкотелость, то снимут с должности и из партии исключат. А этого Чагдар допустить никак не мог. И вопрос был не только в самолюбии и угрозе позора: откладывать женитьбу больше нельзя, вокруг Цаган стал увиваться заведующий райземотделом, снабжавший ее свежими номерами журнала «Крестьянка».

И вот уже 20 октября, а он не добрался с агитацией даже до хутора Зюнгар, куда переехали на жительство отец и братья. И Чагдар решился сделать сразу два дела: выступить перед хуторянами и объявить отцу о своем намерении жениться на Цаган.

Накануне он почти не спал, проворочался всю ночь с боку на бок, продумывая, что, как и кому скажет. А рано утром, пробираемый внутренней дрожью, оседлал коня и отправился на хутор. На счастье, плывущая в небе журавлиная стая, такая большая, такая сплоченная, к тому же символ семейной верности, придала Чагдару бодрости. Все у него сегодня получится.

К хутору подъехал повеселевший, насвистывая «Мы красные кавалеристы, и про нас былинники речистые ведут рассказ…» – и резко оборвал свист, когда уже на окраине почувствовал запах вареного мяса. Среда, середина недели, утро – и мясо! Он подхлестнул коня. Запах наплывал со всех сторон. Плохо!

Возле свежеслепленной саманной мазанки спешился и, накинув поводья на столб, толкнул калитку.

У очага, на котором булькал котел, на корточках сидела Булгун, с аппетитом обгрызая кость. Рядом на доске сложены выскобленные добела овечьи черепа. На натянутых под навесом веревках сушатся полоски мяса…

Завидев Чагдара, Булгун вскочила, завела руку с костью за спину, другой рукой наспех отирая рот.

– Менд! – коротко поздоровался Чагдар и, не дожидаясь, когда Булгун прожует и ответит ему на приветствие, спросил: – Где отец?

Булгун, спешно, словно заяц, двигая челюстями, мотнула головой на сарай – там! Чагдар едва сдержал себя, чтобы не броситься бегом к настежь распахнутой двери. Внутри, натянув на рамки из жердей бараньи шкуры, отец и Очир соскребали с них пленки и остатки жира. При виде Чагдара отец отложил нож, вытер руки о солому и вышел во двор. Очир, кивнув брату в знак приветствия, продолжал скоблить.

– Вовремя ты приехал, вовремя, – радостно приговаривал отец. – У нас сегодня такой наваристый шулюн, какого ты, может, не ел даже до революции. – И он приветственно похлопал Чагдара по плечу. – Давно ты к нам не заглядывал. Люди говорят: ездит ваш сын по району, речи красивые говорит, послушаешь – сразу понятно, какой большой учености человек! Не зря, говорят, его главным партийным начальником поставили. Почетно, говорят: калмык теперь командует в районе и русскими, и хохлами, и немцами!

– Льстят мне хуторяне! – мягко остановил Чагдар пылкую тираду отца. – Да недолго мне теперь ходить в начальниках.

Баатр посмотрел на него озадаченно:

– Провинился чем?

– Как узнают в крайкоме, что допустил истребление скота в родном хуторе, так и снимут с должности. Может, и из партии исключат.

– Так мы же цифры подравнивали, – развел руками отец. – Чтобы нас в кулаки не записали.

– Ничего не понимаю, – честно признался Чагдар.

– Вчера из Автономии приехал брат нашего соседа и говорит: всех, у кого больше десяти голов скота, в один день раскулачили, скот подчистую забрали, а самих свезли в Астрахань, посадили за колючую проволоку, и теперь ждут подводы, чтобы отвезти к поезду и отправить в Сибирь.

Вот оно в чем дело! В Зимовники позавчера приезжал секретарь Федорович из Калмыцкого обкома, собирал всю районную головку, докладывал. В Автономии действительно три дня назад провели большую операцию по раскулачиванию зайсангов и нойонов[22], а также крупных скотопромышленников, чтобы снять кабальную зависимость бедняков и батраков и обеспечить скотом первые совхозы и колхозы. Чуть больше двухсот семей выселяют за пределы Автономии, а еще восемьдесят – внутри области в спецпоселки.

– Брат соседа потерял в дороге ноль, – с досадой сказал Чагдар. – Количество скота у раскулаченных начиналось со ста. И это крупный скот. Баранов можно умножать на три, овец – на пять.

– Он сказал: «Режьте лишний скот быстро. Как только Калмыкию зачистят, чекисты приедут к вам».

– Отец, нет теперь чекистов, есть гэпэушники.

– Эх, сынок, волк, как его ни назови, хоть серым, хоть клыкастым, хоть бирюком, он от этого добрым псом не станет. А ты откуда знаешь про сто голов?

– К нам большой человек из руководства области приезжал, объяснял, что к чему.

– Так то из руководства. А на низах – сам знаешь… В сельсовет разнарядку спустили – раскулачить пять семей. А у них в селе такие, чтоб сто голов скота осталось, давно перевелись. Ну и раскулачивали тех, у кого скота было больше десяти.

Челюсти у Чагдара невольно сжались.

– Нужно было председателю сельсовета поехать в обком и объяснить ситуацию!

Отец внимательно посмотрел на Чагдара.

– Хорошо, сынок, что ты у нас такой храбрый. А многие опасаются вышестоящим перечить. Возразишь – и сам в Сибирь отправишься.

Из сарая показался брат. Бросил комок жира терпеливо ожидавшей у двери собаке. Та благодарно тявкнула и неспешно принялась угощаться. Только тут Чагдар вспомнил про подарки. Он приехал домой не с пустыми руками, полный вещмешок съестного привез: муку, сахар, соль, белые сухари и бутылку настоящей водки.

Чагдар поискал взглядом Дордже, который по статусу должен был принять коня, расседлать и задать корм. Но Дордже нигде не было видно.

– А где наш младший? – обратился к отцу Чагдар.

Отец отвел глаза и промолчал. За него ответил Очир:

– Поехал с соседями в хурул молиться, чтобы беда обошла нас стороной.

Чагдар насупился:

– Меня могут обвинить в сращивании с религиозным элементом. Пусть Дордже дома молится. – И сам принялся расседлывать коня.

– Домой-то к нам тоже соседи захаживают, – заметил отец.

– Сделайте ему из конюшни молельню, – предложил Чагдар. – Лошадей все равно сдать в колхоз нужно будет.

– Значит, все-таки беда нас стороной не обойдет, – проронил Очир, яростно соскребая ножом с ладоней овечий жир. – Значит, правильно баранов порезали, зимой хоть от голода не помрем.

– Мелкий скот разрешается оставить в хозяйстве, – объяснил Чагдар. – До десяти единиц.

– А у нас кур два десятка. Что же, и кур под нож придется пустить?

– Куры – это отдельная категория, домашняя птица. Ее не обобществляют.

– Давайте-ка поедим сначала, а потом будем разговоры разговаривать, – вмешался отец.

Расселись вокруг очага на мешках, набитых сеном. Чагдар достал кулек с сухарями и бутылку, запечатанную белым сургучом, сломал сургуч, снял картонную пробку. Булгун услужливо подставила три деревянные чашки. Чагдар передал бутылку отцу. Баатр понюхал горлышко, блаженно прикрыл глаза:

– Ну, сегодня всё как до германской войны: и шулюн, и водка.

Он плеснул из бутылки по три бульки каждому и, окунув безымянный палец в свою чашку, покропил во все стороны. Потом поднял чашку и произнес обычное для такого случая благопожелание, призывая милость небес, покровительство богов, добродетели, заклиная войны, насилия и болезни, судебные тяжбы и все грехи.

Выпив, моментально покраснели – алкоголь действовал на всех Чолункиных так, словно они стыдились выпитого. Булгун щедро сыпанула в освободившиеся от водки чашки по горсти мелко накрошенного лука, налила дымящийся шулюн. Чагдар передал по кругу пакет с сухарями. Обжигаясь и причмокивая, все принялись за еду.

После двух чашек шулюна осоловевшие от сытости мужчины пришли в благодушное настроение, вольготно развалились на мешках. Булгун выловила из котла кости с остатками мяса, выложила на чисто оструганную доску.