Наталья Илишкина – Улан Далай (страница 39)

– Пока не нашла.

– Ну, по меньшей мере земляка встретила, – со смехом сказал Чагдар и представился: – Чолункин Чагдар.

– Сарцынова Цаган.

Сердце Чагдара упало в пропасть. Сарцынова! Значит, доводится родственницей тому бакше, что избил когда-то отца. Вот как она оказалась в Крыму – драпала вместе с семьей. Вот почему у нее такая осанка: наверное, бывшая гимназистка. Мысли вихрем носились в голове Чагдара. Он не знал, что сказать, а говорить что-то было надо.

– Многих война осиротила, – наконец нашелся он. – У меня мать на глазах убили.

– Мои утонули, – тихо отозвалась Цаган. – Волна была большая. Лодка перевернулась. Я за край уцепилась, так с лодкой меня к берегу и прибило. А родители и братья не уцелели.

– Да переродятся они в чистой земле, – пробормотал по привычке Чагдар.

В зал заседаний Чагдар и Цаган вошли вместе и сели рядом, хоть и избегали смотреть друг на друга. С трибуны выступал завкрайоно товарищ Малышев, но Чагдар не слышал ни слова – буря бушевала в груди. Какое испытание уготовила ему судьба! Такая чудесная, такая подходящая девушка и вдруг – Сарцынова! Да у него язык не повернется сказать отцу, что он хочет жениться на родственнице человека, который его избил.

Но она же сирота, к тому же детдомовка, принялся уговаривать себя Чагдар, когда на трибуну поднялся замнаркомпроса товарищ Ходоровский. И не дочь того бакши, потому что у бакши не было детей.

Надо сделать запрос на ее родственников в ГПУ, решил Чагдар во время следующего выступления, не осталось ли кого за границей. Нет, это подло, тут же укорил он себя. Не надо привлекать к ней внимание органов.

К концу заседания Чагдар твердо решил жениться на Цаган.

Цаган получила направление в Калмыцкий район и в начале лета приехала в Зимовники. Чагдар определил ее в ближайший к Зимовникам хутор Новоалексеевский и ездил туда регулярно – «инспектировал» вновь прибывшую. Цаган сразу завоевала уважение местных калмычек, молодых и старых, при первой же возможности наведавшихся в бывший кулацкий дом, определенный под школу, – посмотреть на городскую куукн[21]. Цаган поила всех чаем из трав и терпеливо выслушивала жалобы на тяжелую жизнь, давала советы, когда просили, а читать учила по журналу «Крестьянка», подшивку которого привезла с собой из Новочеркасска. Когда из букв складывался рассказ о том, как следует ухаживать за коровой, хранить продукты или избавиться от чесотки, женщины быстро читать научались. А потом матери отправили на ликбез старших сыновей, потому что в «Крестьянке» были статьи и про налоги, и про трактора, и про то, как утеплять скотный двор.

Когда в школе стали появляться парни, Чагдар заволновался: он, конечно, начальник, член партии и грамотей, но вдруг у кого-нибудь хватит наглости посватать учительницу? Чагдар все хотел поговорить о своей избраннице с отцом, да не хватало духу. А потом – раз, вызывают его в крайком и назначают секретарем райкома на место немца, не справившегося с заданием по коллективизации. Мол, в Калмыцком районе партсекретарем должен быть национальный кадр, и кто же, как не он, сможет довести земляков до объединения в колхозы.

Чагдар поблагодарил за доверие и пообещал, что отдаст все силы на выполнение задания партии, но на самом деле не знал, сумеет ли убедить калмыков вступить в колхоз, когда они доверяют лишь родственникам по крови и кости. Как уговорить их обобществлять скот, которого и так почти не осталось? Да, были у калмыков до революции, как и у всех казаков, общественные табуны, но личный скот они не отменяли и не ограничивали.

Партия поставила задачу сплошной коллективизации. А чтобы агитаторы знали, к чему надо стремиться, в начале сентября собрали их по всему Северо-Кавказскому краю и повезли в коммуну «Сеятель». В засушливой Сальской степи, совсем недалеко от Калмыцкого района, где еще в 1919 году на памяти Чагдара не было ни деревца, тысячи молодых саженцев дуба и ясеня в окружении кустов колючей акации выстроились в тринадцать линий. Ажурно-продуваемая посадка – название-то какое! – для защиты полей от суховеев. Чагдар даже не знал, что такое возможно.

Поля, как по линейке вымеренные: пшеница, кукуруза, подсолнухи, бахчи. В плодовом саду междурядья распаханы, ни одного сорняка. Заборов нет: подходи, рви. Но никто не рвет! Как так? Коммунары, объяснили им, – люди сознательные, чужие не появляются, но на всякий случай на дальних подступах – конные патрули.

Коммунары – и впрямь люди особые: толпа посетителей вокруг них ходит, а никто от работы не отвлекается. Привыкли уже – гости у них каждый день; и Буденный был, и Горький, и все партийное начальство. Чагдар подумал, что у калмыков так бы не вышло – как это гостю внимание не оказать?

И лица у коммунаров сосредоточенные на деле, гостям улыбаются одними губами, точно щеки морозом сковало. Не местные лица. Сопровождающий объяснил: одиннадцать национальностей на сто пять коммунаров. – А как же они между собой общаются? – На английском, отвечает, языке, потому что приехали они в основном из Америки. – Неужели в Америке они такой сознательности научились? Одиннадцать национальностей – а живут мирно, едят в одной столовой, работают слаженно. 3500 гектаров обрабатывают. Как такое возможно?

Ну, им и показали – как. Трактора колесные, трактора гусеничные, сеялки, веялки, молотилки – тоже всё из Америки. В 1922-м привезли и до сих пор на ходу. Ветряк электричество вырабатывает. В птичнике, в свинарнике, в коровнике – везде лампочки Ильича. Но больше всего потрясло Чагдара, когда корова склонилась к жестяному тазу, нажала мордой на кнопку, и потекла вода. Здесь, в маловодной Сальской степи, корова сама себя поит! Про это он решил никому не рассказывать, иначе и в остальном слушатели начнут сомневаться. Закопал также поглубже в память детей в детском саду, всех в одинаковых костюмчиках, сытых, здоровых и веселых. Люди и так боятся, что вслед за скотиной у них обобществят детей. А потом и жен.

Агитаторы про это спрашивали: нет ли в коммуне свального греха. Но сопровождающий твердо отвечал, что все живут семейно и у каждой семьи есть своя комната или даже домик. – А пьянство? – За пьянство в двадцать четыре часа из коммуны выставляли. Многие товарищи про эту меру высказались в том смысле, что коммунары перегибают палку. В любом случае, заявили агитаторы по итогам осмотра, местным до такой сознательности и дисциплины, как до звезды, – не дотянуться. На это сопровождающий из крайкома партии пояснил, что до такой степени обобществлять хозяйство от станичников не требуется, можно остановиться на сельхозартели, когда земля, инвентарь и крупная скотина общие, а личный огород и куры-овцы у каждого свои. И еще крайкомовец велел иметь в виду, что чем больше выселить кулаков, тем прочнее будет колхоз: бедняки получат кулацкие дома, колхоз – их сельхозинвентарь и запасы зерна, а скот кулацкий можно сдать на мясо и в обмен получить от государства трактор, который может пахать без перерыва день и ночь. Чагдар тут же спросил, а как быть донским калмыкам: у них-то кулаков не осталось, одна лошадь на пять семей и на десять дворов – один плуг; что им даст объединение в колхозы? На это крайкомовец ответил, что коллективизацию проводить все равно надо, потому что никаких исключений не предусмотрено.

Начал Чагдар агитацию с хохлов-переселенцев в Зимовниках, поскольку именно здесь определили быть райцентру. Собрали жителей на станции, в зале ожидания. Явка была низкая, но гвалт стоял такой, будто гудела целая Великокняжеская ярмарка. Председатель сельсовета пытался перекричать собравшихся, да куда там. Накурили – не продохнуть. Чагдар раскашлялся, отер невольные слезы. Тут же посыпались шуточки про то, какая власть пошла слабогрудая, и глаза-то у нее такие узкие стали, что скоро она вовсе народ перестанет видеть, и что плачет власть, глядя на то, что она, власть, со своим народом натворила.

Чагдар растерялся. Ситуацию спас приставленный сопровождать его милиционер, тот самый усатый-пузатый сменщик, что жаловался ему год назад на завал уголовных дел. Он достал из кобуры маузер, пальнул в потолок и в мигом установившейся тишине гаркнул: тем, кому не нравится власть в Калмыцком районе, он готов устроить бесплатный переезд на новое место жительства в Сибирь под власть исключительно волков и медведей. Под власть волков и медведей переезжать никто не хотел, поэтому речь свою Чагдар произнес без помех. Однако желающих вступить в колхоз среди присутствующих не нашлось.

– Ничого доброго с колхозу не выйдеть, – заявила одна из сидевших на задних скамейках женщин, дородная гладкая баба. – Хозяйского догляду не будеть.

– Почему же не выйдет? – возразил Чагдар. – Я вот своими глазами видел, как обыкновенные люди, с такими же, как у всех, руками и ногами, устроили в глухой степи настоящий коммунизм…

Но тут со стороны железной дороги донесся свисток прибывавшего к станции поезда, баба подхватила стоявшую перед ней корзину и устремилась к двери. За ней повскакивали остальные женщины. Оказалось, это были торговки, которые просто пережидали время между поездами.

Когда в помещении остались одни мужики, Чагдар принялся рассказывать про чудо-трактор. Но в глазах собравшихся железный зверь никакой чудодейственной силой не обладал. Наоборот, они считали, что трактор отравит почву своими газами и через пять – десять лет земля вовсе перестанет родить. Опять же – чем тогда землю удобрять? Трактор-то навозу не дает.