Наталья Илишкина – Улан Далай (страница 41)

– А что, Чагдар, – сказал отец, обсасывая бараньи ребра, – говорят, ты невесту себе присмотрел.

Чагдар чуть не подавился мясом.

– Сарцынову Цаган, учительницу из Новоалексеевского ликбеза, – продолжал Баатр, не дожидаясь ответа сына.

Чагдар, в секунду протрезвев, вытер руки о голенища сапог, одернул китель, прокашлялся, готовясь к объяснению. Черт побери калмыцкую привычку разносить сплетни по всей округе.

– Хочешь на ней жениться – женись, – разрешил вдруг отец. – Она бакше Сарцынову всего лишь двоюродной племянницей доводится. Хорошая, говорят, девушка. Умная и работящая.

– Рука одна, а пальцы разные, – произнес Чагдар калмыцкую пословицу, которую специально заготовил для беседы с отцом. – Из другого колена она.

– И я про то же, – кивнул отец. – Считай, что мое согласие ты получил. Как там по вашему коммунистическому обычаю, сватов засылать надо?

– Не надо, – ответил Чагдар. – Я сам все улажу.

– Но свадьбу-то сыграть можно? – опять поинтересовался отец.

Чагдар замялся. Летом во время партчистки одного председателя сельсовета чуть с работы не выгнали за то, что отпраздновал пышную свадьбу. Члены ячейки возмущались: «Какие могут быть свадьбы во времена, когда по всей стране снова ввели карточки на продовольствие и промтовары?»

– Нежелательно, – в конце концов признался он.

– А что она из богатых – это как? – с подковыкой спросил молчавший до этого Очир.

– Она сирота и комсомолка, воспитанная советской властью, – горячо возразил Чагдар, – и это перевешивает ее непролетарское происхождение.

Собака, до того лежавшая у очага, вдруг навострила уши, заворчала и двинулась к калитке.

– Гости к нам, похоже, идут, – подобрался Баатр.

В узкую щель приоткрытой калитки просунулась голова в фуражке со звездой. Сзади виднелась еще одна.

– Мендвт!

– Тихо, Хаср, свои! – цыкнул на собаку Баатр. – Проходите, товарищи!

В калитку бочком проскользнули председатель сельсовета Мухайкин и секретарь хуторской партячейки Шарапов. Хозяева встали навстречу гостям. Чагдар с досадой бросил взгляд на развешенное под навесом мясо.

– Вовремя, вовремя вы к нам пожаловали, дорогие гости! – тряся руку Мухайкина, приговаривал Баатр. – Радость у меня большая – средний сын приехал.

– Да вот мы как узнали, сразу сюда! Первыми поприветствовать нашего уважаемого земляка, – скороговоркой отвечал Мухайкин.

Расселись у очага. Баатр уступил свое место гостям, сам сел рядом с Чагдаром. Булгун принесла чистые чашки, Баатр плеснул гостям по три бульки из заветной бутылки.

– Говорите вы, товарищ Мухайкин, – предложил Шарапов.

– Нет, вы говорите, товарищ Шарапов, – отказался Мухайкин. – У нас же руководящая и направляющая сила – это партия, и вы ее в нашем хуторе представляете. А мы, Советы, власть исполнительная, берем под козырек и проводим решения партии в жизнь.

Шарапов прочистил горло и начал говорить йорял:

– Пусть день ваш будет прекрасным, пусть век ваш будет долгим, вместе с детьми и родственниками в благополучии, довольстве будьте. Без болезней, без войн и тревог, в блаженстве будьте. Чтобы у дверей ваших конь оседланный всегда стоял. Чтобы на столе у вас наваристый чай всегда был. Чтобы часто видеться вам, в спокойствии и радости живите.

– Да будет так, – согласился с секретарем партячейки Мухайкин.

Оба выпили. Булгун быстро налила шулюн в освободившиеся чашки.

– Оседланного коня у дверей придется вычеркнуть из списка благопожеланий, – подал голос Очир. – Брат говорит, всех коней теперь надо сдать в общественное пользование.

– Если партия считает, что следует поступить так, мы должны подчиниться, – сделав глоток шулюна, пробормотал Мухайкин. – Вы, Чагдар Баатрович, выходит, приехали к нам насчет колхоза людей агитировать?

Чагдар кивнул.

– Кандидатуры на раскулачивание до собрания наметим или уже по итогам? – поинтересовался Мухайкин.

– А что, в хуторе есть зажиточные? – вопросом на вопрос ответил Чагдар.

– Ну, скот-то, конечно, за эти дни народ подровнял, у кого излишки были. Живьем продали или на мясо пустили. Но есть такие, у кого дома деревянные, в то время как большинство живет в саманных. Самый большой дом – у учителя.

Чагдар оторопело уставился на председателя сельсовета.

– Вы, товарищ Мухайкин, хотите детей без грамоты оставить?

– Да что вы, Чагдар Баатрович, нет, конечно, – заволновался Мухайкин, – я так только, для понимания – как кулаков выбирать.

– Надеюсь, обойдемся без раскулачивания, – твердо произнес Чагдар. – Сбор на площади через два часа.

– Есть, – по-военному откликнулся Мухайкин и торопливо допил шулюн. – Разрешите идти?

– Я тоже пойду, – поднялся Шарапов. – Соберу ячейку для проведения ориентировки.

– Сколько у вас членов? – поинтересовался Чагдар.

– Было пятеро, одного летом вычистили за неуплату взносов. Семья у него большая, да и пил сильно, – доложил Шарапов.

– А почему же тогда не за пьянку?

– Пьющих у нас было двое, а сразу на сорок процентов сокращать ячейку немец не велел, – объяснил Шарапов, имея в виду предшественника Чагдара на посту районного секретаря.

– Бессемейную молодежь привлекайте, – посоветовал Чагдар.

– Пробовал, не идут бессемейные. Народ у нас еще темный, – оправдал Шарапов малые цифры охвата. – Затвердили себе, что член партии – плохой кандидат в мужья, дома не бывает, для хозяйства только обуза. А парни и готовы были бы вступить, но сначала жениться хотят.

«Хорошо, что Цаган сирота, – промелькнула мысль в голове Чагдара. – Будь у нее живы родственники, мне бы точно отказали».

– Пойду вздремну, – зевнул Чагдар, когда гости покинули баз. – Разбудите меня через полтора часа, брат, – попросил он, снимая с руки и передавая Очиру мозеровские часы на черном кожаном ремешке.

– Какие часы! – восхитился Очир. – В крайкоме отоварился?

– Это наградные, – с гордостью ответил Чагдар. – За успехи в ликвидации неграмотности.

– Ценит тебя советская власть, – отметил Очир, застегивая ремешок у себя на запястье. – Выходит, не зря ты за нее воевал.

Чагдар ничего не ответил. Понимал, что досадно Очиру. Сад в Васильевском, выпестованный его трудами, пришлось бросить на произвол судьбы. А теперь и скотину, за которую он когда-то заплатил заграничным костюмом и часами, придется отдать на общий двор просто так. И то понимал Чагдар, что не будь он партийным начальником, его брат ни за что не вступил бы в колхоз.

– А знаете что, – решился Чагдар, – я вам эти часы дарю.

– Ну уж нет, – усмехнулся Очир, – я чужие награды носить не буду. Я даже своих не ношу, – добавил он. – Хоть, может, и хотелось бы.

Чагдар помрачнел. Не хватало еще, чтобы Очир нацепил на себя Георгиевские кресты.

– Брат, поверьте, я все понимаю. Но обстоятельства выше нас. И я уверен, что колхозный путь – единственно правильный. Единолично коммунизм не построить. Всем, кто работает на земле, надо преодолеть частнособственническое мышление, иначе все наши усилия, все наши жертвы уйдут в песок.

Очир испытующе посмотрел на Чагдара.

– Ты что, на мне агитацию пробуешь? Или ты всерьез так думаешь?

– Разве я вам когда-нибудь врал? – запальчиво спросил Чагдар брата.

– Заговорили тебя коммунисты! – горько проронил Очир. – Иди, спи, разбужу.

Через полтора часа Чагдар оседлал коня и поскакал на другую сторону речки Мукан Сала к хуторскому сельсовету. Отец и Очир решили идти пешком.

– Надо привыкать к безлошадности, – мрачно бросил Очир. – На конях будут теперь ездить только начальники.

Площадь перед сельсоветом была совершенно пуста, только в пыли у крыльца лежало несколько собак. Чагдар разглядывал строения и поневоле сравнивал с теми, что окружали хуторскую площадь в Васильевском. Дома, которые сохранила память из детства, были добротные, обшитые тесом, крашеные, с резными ставнями, с железными крышами. А сейчас он видел наспех сложенные, крытые камышом и соломой. Обшивки, побелки не было ни на одном. Перед правлением хилый саженец непонятно какого дерева, окруженный от потравы частоколом, отчаянно боролся за жизнь. Листья с него уже облетели, а может быть, и не появлялись.

Если народ не соберется, снимет он Мухайкина с должности к чертовой матери, решил для себя Чагдар. Но тут из-за угла показались отец и брат, а за ними целая толпа. С другой стороны подъехали на телеге Мухайкин с Шараповым, с ними еще трое. Привстав в повозке, Шарапов достал из-под себя рулон красного кумача, который тут же растянули вдоль фасада сельсовета. «Все в колхоз!» – неровными белыми буквами было выведено на полотнище. Народ потихоньку подтягивался, кто пеший, кто конный, и вскоре площадь показалась Чагдару маленькой и тесной. Пришли не только главы семейств. В отдалении кучковались женщины, туда-сюда бегали любопытные дети. Тыча пальцами в лозунг, они наперебой читали надпись. Это умилило Чагдара. Вот она, растет грамотная смена! Ради будущего этих пострелят и задумана великая революция.

Мухайкин вынес из сельсовета списки дворов и, встав в полный рост на телеге, начал перекличку. Получалось, что из восьмидесяти дворов присутствовали главы семидесяти, а от остальных были представители. Чагдар совсем повеселел.