Наталья Гвелесиани – Сказка о Радуге (страница 3)

Он принимал сероводородные ванны и грязи просто для того, чтобы стать немного

спокойней. В профилактических целях, чтобы не болели иногда ноги из-за

преходящих спазмов сосудов. Спазмы же случались просто в силу лабильности его

нервной системы.

В известный санаторий под Юрмалой, куда его устроила по курсовке жившая в

Тукумсе в военном городке вместе с мужем-подполковником тетя, он приезжал только

для того, чтобы принять процедуры и, отобедав в столовой, отправлялся бродить по

холодному балтийскому пляжу.

Там однажды он и упал в обморок.

Но когда врач скорой помощи, впрыснувший ему под кожу кордиамин, вежливо

объяснив ему, что «это просто погода», бесшумно удалился – Годар, вернувшись в дом

тети, остался один на один со стоячей латвийской тишиной. С этой тишиной он с

непривычки не мог освоиться с самого приезда, коротая белые ночи за ставшими

вялыми и дремотными думами – в словно опустошенной здешним климатом голове.

Но теперь тишина еще и пугала его.

Не свойственное ему до того чувство постоянной, безотчетной тревоги отныне

скапливалось внутри так же неизбежно, как скапливается в расщелинах дождевая

вода.

Позже он припомнил, что принимал сероводородные ванны не 15 -20 минут, как это

полагается при лечебных процедурах, а, по халатному недосмотру медсестры,

забывшей сказать об отмеряющих время песочных часах, что стояли рядом на

табурете – не меньше чем по часу. А потом еще долго сидел в пропахшем парами фойе

санатория за чтением газет. К тому же он принимал еще и лечебные грязи, и там его

тоже однажды – случайно «передержали».

Уехав через несколько дней в Ленинград, куда прилетел из Тбилиси друг, с которым они

условились провести здесь конец августа, он обнаружил, что не может смотреть в

черные воды Невы. И на весь этот застывший призраком между неподвижным низким

небом и суровой, загнанной в гранит рекой город – он тоже не мог смотреть прямо. И

– вынужден был жаться к обочине проспектов и улиц, невольно переходя на

сбивчивую, странно замедленную, как у сновидцев, походку.

Походы по Эрмитажу и особенно Кунсткамере окончательно подрубили его.

С ужасом смотрел он на собранные со всего света мумифицированные трупы

бессловесных живых существ, которых старательно убивали и консервировали в

колбах ученые. Этот ноев ковчег вызвал у него такую тоску, боль и неудобство за

людей, водивших сюда своих детей, что он опять едва не упал в обморок.

Коллекции Эрмитажа, куда он попал после, показались после Кунсткамеры – просто

ярмаркой тщеславия и в груди все росла и росла лавиной тревога и боль – непонятная

громада непонятной тревоги.

Пришлось вернуться в Тбилиси досрочно, сорвав отдых и другу.

Но и дома – покоя он не нашел. И года два ходил по врачам, ища причину слабости и

тревоги, пробуя самые разные средства от этой так и не найденной никем причины.

Пока не приноровился жить как в клещах.

Эта жизнь в клещах и не позволила ему переехать в Россию, обзавестись семьей и

постоянной работой.

Собственно говоря, внешняя жизнь оказалось для него смолоду как бы за порогом

досягаемости.

А ведь он не разделял до этой катастрофы ее – на внутреннюю и внешнюю.

Не лишенный внутренних богатств, он смело выстраивал по ним и жизнь внешнюю. И –

надеялся пройти по ней достойно, с несильно запятнанной совестью.

Но все внешнее – оно как отвалилось.

А внутреннее – пошло кувырком.

«– Я вас знаю, – после легкого колебания сказала она. – Вы Лбов. – Я Лбов, – ответил он, – а я вас не знаю, – он посмотрел на тонкую, теплую, плотно охватившую ее фигуру фуфайку, на мягкие фетровые бурки и добавил: – А я не знаю и знать не хочу.

Зигзагообразной складкой дернулись губы девушки, она откинула голову назад и спросила: – Вы невежливый? Я Рита… Рита Нейберг.

– А мне наплевать, – ответил он, – и вообще, на все наплевать, потому что за мной гонятся жандармы.

Он сильным толчком выпрямил сжатые руки, и лыжи врезались в гущу кустов. Еще один толчок – и он исчез в лесу…

– Сволочь, – сказала Рита в бешенстве, – взял лыжи и хоть бы спасибо сказал… И кого это он убил?.. Даже двух.

Пересиливая отвращение, она с любопытством заглянула за сани. – Барышня, – окликнул ее вдруг кто-то из сугроба, – барышня, он уже ушел?

«Один не умер еще», – подумала Рита и подошла к Чебутыкину. – Он ушел?

– Ушел, ушел, – ответила она, – а вы ранены?

– Нет, я не ранен, а так.

– То есть как это так? Чего же вы тогда дураком лежите в сугробе? – крикнула Рита. – И как это вам было не стыдно: вдвоем с одним справиться не могли? Чебутыкин забарахтался, выполз из сугроба и, стараясь вложить в слова некоторую убедительность, сказал ей:

– Мы и так сопротивлялись, но что же мы могли?..».

«– Тоже Рита…», – тоскливо подумал Годар, рассеянно скользя взглядом по книге, а точнее, как бы поверх нее – так, чтобы нельзя было вчитаться повнимательней, присмотреться к деталям. Все детальное стразу становилось слишком ярким, выпуклым и, задерживаясь на нем, можно было внутри каждой детали обнаруживать еще более мелкие, составляющие ее, деталь, детали и черточки. А этого было слишком много и переполняло восприятие, отчего тревога усиливалась. И если не внять ее сигналам и вовремя не остановиться, то дальше будет хуже – возникнет паническая атака. А он и без того постоянно глотает фенозепам.

Но если не вестись на детализацию, а скользить немного мимо, как бы по обочине текста, почти не встречаясь с ним глазами, не погружаться в него, то обостренное восприятие все равно снимает свою информацию. Но не из букв, а из некой исходящей от них световой дымке, по ощущениям от которой он понимал, стоит ли читать книгу. Потому что бывало, что дымки-то совсем и не было в большинстве книг. В некоторых – она был серой, как грифель просто карандаша. А в некоторых – пепельно-серой или огненно-черной – это уже можно было читать. А откуда-то – лился голубоватый дымок, какой можно увидеть, например, взглянув на рассвете на сосны. Или лилово-ягодный, похожий на фруктовое мороженное. Что было бы ему сейчас, в его огненной геене – как глоток родниковой воды. Или, во втором случае – как пара ложек мороженого. Это могло дать хотя бы минутный отдых. Всего же лучше – были дымок золотой и дымок белый. И вот последний – то и раскидывался Радугой.

А Радуга была уже чудом, про которое он помнил и тосковал всегда.