Наталья Гвелесиани – Сказка о Радуге (страница 2)
Но чего-то не хватало Асклепию и его доброму Змею.
Фаэтону-Асклепию не хватало его друга Кикна-Хирона, а доброму зеленому Змею –
его белого друга Змея.
У Годара ком подступил к горлу, когда он припомнил отдельные мгновения волшебного
сна, который приснился под утро. Он готов был опрометью бросится навстречу этому
прекрасному юноше, от которого исходило спасительная прохлада, и не потому, что в
ней можно было спрятаться, как под крылом, от кошмара зноя, а потому, что в груди
растеклась такая жгучая нежность, такой восторг, что с ними было не совладать.
Но юноша, взглянув на него, побледнел, а обоюдно выступившие на глаза слезы тоски и
неведомой вины – затмили им обоим очи.
И сон тут же ускользнул.
Закрыв лицо руками, Годар чуть не заплакал.
«Спокойно… – сказал он сам тебе, – Ну же… Ведь это только сон. Ничего не случилось».
Ничего не случилось. Кроме того, что он осознал, как он одинок – ведь ничего не
случилось, не случалось, и, по-видимому, уже никогда не случится.
Развернув ладони, он попытался ощупать ими воздух и найти в нем хоть силуэт этого
неведомого друга. Хоть щель, через которую можно если не пройти, то хотя бы
ненароком взглянуть – одним глазом.
Что он хотел увидеть?
Он и сам не знал.
Но слезы так и полились.
И чтобы прекратить истерику, он принужден был вскочить и опять заходить по комнате.
… Все это, резко обострившись, преследовало его, то усиливаясь, то временно отступая,
чтобы обрушиться с еще большей силой, уже несколько лет. С тех пор, как он
вернулся из Москвы, куда с трудом вырвался из Грузии, где почти не осталось
русскоязычного населения, по годовой туристической визе, с трудом собрав на нее
деньги на разных непосильных для его здоровья временных работах – типа продажи
на улице книг, газет и сигарет.
Он ехал к Рите – любимой девушке.
И – к Москве, которую считал по наивности, что бы о ней не говорили скептики и чего бы
не видели его собственные глаза в его прежние проезды через этот город во времена
ранней юности – некими вратами в душу России.
России ему не хватало вблизи с детства и он ее, может быть, в силу этой физической
оторванности, по-сиротски идеализировал.
Так уж вышло, что к своим перевалившим чуть за сорок годам он по-прежнему жил в
Грузии – одиноко, в двухкомнатной квартире на окраине Тбилиси, вместе с матерью-
пенсионеркой. И трудно было сказать, кто из них был более пенсионером – еще
моложавая, деятельная, хоть и болезненно-мнительная, наделенная ипохондрическим
характером мать, или он – с его вечной вегето-сосудистой дистонией, периодическими
подъемами давления и мигренями в правой стороне головы, с его непонятной
слабостью, причины которой врачи не нашли, с его, наконец, неврозом, включавшим в
себя обострявшуюся при малейшем утомлении или даже простых физических
нагрузках – жгучую тревогу… Нет, невозможно было без содрогания задумываться
про эту свою беду, случившуюся с ним еще смолоду, смиряться с которой он так и не
научился.
Она началась за пару лет до распада Союза, когда он еще был студентом филфака
тбилисского университета. И трудно найти ее причину – в тот год он начал заниматься
хатха-йогой, читать эзотерику, слушать, старательно давя иронию и скепсис
прирожденного материалиста – то, что рассказывал на занятиях учитель о
реинкарнации. И – как ему казалось – шел в гору. Как вдруг, во время летней поездки
в Латвию – он сорвался с этой горы как в глубокую шахту с черной водой.
Он просто однажды покачнулся на улице и стал падать, лишаясь огненно-влажной силы
жизни, как падает надломленный цветок. И – погружаться всей своей молодой силой,
буйной и сочной, как у маков и подсолнухов, взыскующей непрерывного солнца и
прозрачного, синего воздуха с носящимися в нем стрекозами и мохнатыми шмелями –
как в пучину черной воды, на которой покачивался соляным скелетом тающий серп
Луны.
Он и до того не любил сырого климата, болотистой местности, чахлых, тонущих в туманах
деревцев, испытывая при одном взгляде на них – потребность протянуть руку и
вытащить их из этой хляби. И – не умел наслаждаться больше месяца ровным,
красиво убранным городом Ригой, его неоспоримым спокойствием и безупречным
комфортом.
А потом эта комфортная для многих других, но не для него, темная прибалтийская влага,
смешавшись с впитавшимся в его кожу сероводородом, превратилась в яд для его
организма.