Наталья Гвелесиани – Сказка о Радуге (страница 1)

Наталья Гвелесиани

Сказка о Радуге

Предисловие

Когда-то полузабытый ныне русский писатель-сказочник Н. Вагнер, живший в 19 веке,– он был автором популярного в свое время сборника «Сказки Кота-Мурлыки» – написал "Сказку о принце Гайдаре".

По моему мнению, подсказанному мне художественным чутьем, ее внутренний сценарий, или скажем так – внутренне семя – по закону глубинного родства душ – воплотился в жизни и судьбе советского детского писателя Аркадия Гайдара. Причем, он мог при этом и не знать о сказке Вагнера. Хотя последнее маловероятно.

Ведь Вагнер даже одно время преподавал в Нижегородском Александровском дворянском институте. И наверняка его имя было потом на слуху в провинциальном нижегородском Арзамасе, где жил юный Аркадий.

Когда я приступила к написанию романа, реальная жизнь А. П. Гайдара, как и жизнь и судьба современного литератора Годара, который пишет о нем в романе книгу – стали превращаться в невероятно насыщенное, увлекательное повествование. Биографические факты при этом причудливо переплетались с вымыслом и фантастикой. Но фантазия исходила не от авторского произвола. Все это буквально струилось из внутренней Глубины. Озаренная внутренним светом и теплом, силой и благородством, эта Глубина и порождает все внешние события, которые, зеркально отражая этот глубинный Свет, теряя его в отражениях – плавают потом на поверхности, подобно ряби или бурным, темным волнам, закрывающим всякую попытку понять, увидеть, почувствовать. Только встав с Глубиной лицом к лицу можно вкусить смысл Бытия. И – разгадать внутреннюю логику внешних событий – от личных до исторических. Задача человека – увидеть себя с Божьей помощью в Зеркале подлинного Бытия. И – стать, наконец, собой.

Произведение, которое, однако, можно рассматривать совершенно отдельно, составляет вместе с моим более ранним романом «Дорога цвета собаки» своеобразную дилогию.

Часть первая. РАДУГА

« – Я за революцию, – коротко и упрямо повторил он, – за революцию, которую делают силой. И за то, чтобы бить жандармов из маузера и меньше разговаривать… Как это, ты читал мне в книге? – обратился он к одному из рабочих.

– Про что? – спросил тот, не понимая.

– Ну, про эти самые… про рукавицы… и что нельзя делать восстания, не запачкавши их.

– Да не про рукавицы, – поправил тот, – там было написано так: «революцию нельзя делать в белых перчатках».

– Ну вот, – тряхнул головой Лбов, – я за это самое «нельзя».

Поняли? – проговорил он, вставая, и рукой, разрисованной узорами запекшейся крови, провел по лбу. – Вот я за это самое, – повторил он резко и точно возражал кому-то. – И если бы все решили заодно, что к чертовой матери нужна жизнь, если все идет не по-нашему… если бы каждый человек, когда видел перед собой стражника, или жандарма, или исправника, то стрелял бы в него, а если стрелять нечем, то бил бы камнем, а если и камня рядом нет, то душил бы руками, то тогда давно конец был бы этому самому… как его. – Он запнулся и сжал губы. Посмотрел на окружающих. – Ну, как же его? – крикнул он и чуть-чуть стукнул прикладом винтовки об пол.

– Капитализму, – подсказал кто-то.

– Капитализму, – повторил Лбов и оборвался. Потом закинул винтовку за плечо и сказал с горечью: – Эх, и отчего это люди такие шкурники? Главное, ведь все равно сдохнешь, ну так сдохни ты хоть за что-нибудь, чем ни за что».

Cтрочки были как каленные провода внутри лампочки. Слишком сильный свет – сухой и жаркий, выжег сермяжной правдой появившуюся было надежду – тонко привставшую на кончики пальцев, как едва проклюнувшаяся трава, чтобы дотянуться до выключателя, схватившуюся за голову и – ничего не сумевшую. Ей, надежде, хотелось простого тепла, а ее огрели стремительным светом и, перед тем как сникнуть, она жалобно выплеснула единственное свое богатство – капельку влаги… Но и этого было достаточно, чтобы Годар все-таки встал и заходил по комнате.

Сегодня, как и вчера, как и много дней подряд, его жег огонь. Словно он проглотил солнце – нечаянно, по ужасной ошибке. И теперь солнце было внутри, а он – спасаясь от палящего зноя – соответственно, где-то снаружи. Солнце и человек поменялись местами. И знал бы кто, как это было для человека – страшно!.. Одно дело, когда на тебя давит, пригибая к долу, тяжесть Земли, и совсем другое – когда в живот вплывет на своей величественной колеснице сам Гелиос. Теперь уж держись!.. Как прикованный Прометей, Годар не находил покоя ни на диване, рядом с которым были разбросаны прямо на полу пачки с не помогающими ему таблетками, ни в ходьбе по комнате, на которую то и дело срывался, вскочив рывком с постели, где не спал не раздеваясь.

Придерживая дрожащей рукой стальные, обрывающие сердце мышцы этого горящего вечным пламенем живота, он на ходу бросил взгляд на обложку захлопнутой и отброшенной книги. Это был сборник выпущенных после перестройки ранних приключенческих повестей Аркадия Гайдара, купленный им за бесценок на рынке-развале.

Повесть, которую он читал, называлась «Жизнь ни во что (Лбовщина)» – она была посвящена истории восстания в первую русскую революцию 1905-1907 годов пермских рабочих, переросшего в вооруженную борьбу. Это восстание возглавил пермский рабочий Александр Лбов. После нескольких лет успешных боевых действий этот первый в Перми революционный отряд был уничтожен, а Лбов – казнен. И не то что б эта книга была самая тревожная – Годара теперь тревожили любые книги, звуки и шорохи, а также предметы, их окраска и даже прикосновения – все было одинаково болезненным и впивалось в душу гвоздями, раздирая ее, словно тело, ведь душа была теперь вне живота и трепетала на ветру жизни без всякого прикрытия, как трепещет тельце только что проклюнувшегося птенца или крыло бабочки. Но она, книга, несла какую-то ошеломительную, горькую до тошноты и в то же время важную, а стало быть, обнадеживающую, спасительную для его положения информацию, которую необходимо добыть.

И вот что интересно: он не мог смотреть на источники этой не добытой еще информации – прямо. Малейшие попытки остановить взгляд, сосредоточив его, на каком-либо предмете снаружи или мысли как предмете – усиливали жгучую тревогу и этот физический жар во всем теле. Реальность тоже была как расплавленная и плыла, затуманивая взор, в напряженно дрожащем мареве, подобно огненной реке, дымясь, как сталь в мартеновской печи. И ему приходилось всегда быть начеку, как тому металлургу, который извлекает из огненного дышла все новые и новые предметы. Только в его случае эти предметы множились и множились в геометрической прогрессии – они уже не помещались в сознание и сознание сворачивалось жалобным щенком и погружалось на дно. А там, на дне, тоже был кипяток, и щенок выскакивал наружу. Но снаружи – его опять били волны страшного света.

«– Огонек лампы тускло дрожал в задавленной лесом, в заметенной снегом землянке. И

три бородатых человека молча слушали четвертого, и из маленькой затрепанной книжки выпадали горячие готовые слова, выбегали горячими ручейками расплавленных строчек и жгли наморщенные лбы пропащих голов.

– Читай, читай, – изредка говорил Лбов, когда Степан останавливался, чтобы передохнуть, – начинай опять с прежней

строчки.

«…теперешнее правительство само порождает людей, которые в силу необходимости должны переступить закон. И правительство, с неслыханной жестокостью, плетьми и нагайками пытается взнуздать этих людей и тем самым еще больше ожесточает их и заставляет их решиться: или погибнуть, или попытаться разбить существующий строй…»

– Это про нас, – перебил Лбов, – это написано как раз про нас, которые жили, работали и которым некуда теперь идти. Для которых все дороги, кроме как в тюрьму, заперты до тех пор, пока будут эти самые тюрьмы».

Годар, опять присевший от безысходности на диван и открывший от тоски книгу, выхватил наугад скользящим взглядом только этот абзац и – поскорей захлопнул и это дышло. Опять встал, опять заходил по комнате, старательно отводя взгляд от всего на свете, ибо от всего-всего на свете било током – и выхваченный абзац заплясал в мозгу, как брошенная в котел для ухи еще живая рыба.

Эх, рыба-рыба… Рыба… Рыба!..

В пылающем котле-голове на миг образовалась воронка и рыба скользнула в нее. А за ней

– перевернувшейся лодкой – стало опускаться в неведомые глубины сознание.

Перед его мысленным взором предстал прекрасный голубоглазый витязь в странном

старинном мундире, грудь которого пересекала как бы прирученной змеей – шелковая

зеленая лента. Над его главой – скрыто сияло не видимое в полуденный зной – ибо это

была Страна Вечного Полдня . Но сам он был – весь разбит: разбит на осколки. Но и в

таком – расколотом – виде он представлял опасность для пятящегося от него к некому

безымянному озеру дракону. Он предлагал этому дракону страшно что – пройти

сожженной дорогой. А дорога та – была дорогой Фаэтона, с которой тот упал палящей

звездой после того как кони понесли его, испугавшись Скорпиона. Юноша со

змеящейся зеленой лентой и был Фаэтоном.

Только все принимали его за целителя Асклепия.

И просили у него яда.

Ведь Асклепий поднимал со смертного орда безнадежно больных и даже мертвых

воскрешал – ядом своей пригревшейся у чистого сердца зеленой змеи.