Наталья Гвелесиани – Сказка о Радуге (страница 16)

Очень верю в хороший конец.

Годар не стал дожидаться когда Радуга свернет свои паруса.

На следующий день он переправился через Кокшагу с забавной парой молодоженов, которых все в лагере величали Кисой Алисой и Котом Базилио. Все трое договорились за небольшую плату с водителем торгового грузовика, что тот, закончив свою работу, вывезет их из леса.

– До свидания, Радуга! – прокричали, взявшись за руки, Кот Базилио и Киса Алиса через летящие воды реки и многозначительно посмотрели друг другу в глаза. А Киса Алиса даже торопливо перекрестилась.

Сдерживая усилием воли подступивший к горлу трепет, Годар машинально повторил про себя слова, которых на самом деле не слышал, оглушенный минутой отрыва:

– Радуга, до свидания!

И уже минут через пять кузов грузовика, где их отчаянно трясло и болтало и, вероятно, расшибло бы в лепешки или выкинуло за борт с остатками катающихся с грохотом продуктов, если бы хитроватый шофер не велел вцепиться в поручни, заволокло песочной пылью.

Песчаное облако рассеялось лишь тогда, когда грузовик выехал на трассу и остановился. Кот Базилио ловко спрыгнул вниз и тотчас, протянув руку, спустил стоически опершуюся на нее, по-прежнему любезную Кису Алису.

Они перебежали на другую сторону трассы и принялись высматривать транспорт до Казани, а Годар, отойдя из деликатности метров на двадцать, остался на этой стороне – ему был нужен автобус, следующий в Чебоксары.

Часть вторая. СКАЗКА О ГАЙДАРЕ

– А жизнь, товарищи, была… совсем хорошая, – сказал Гайдар и резко встал.

Замредактора киностудии, смотревший до того в рукопись, разделявшую их разливистой, певучей, гудящей, кипящей водной стихией, которую надо огранивать, непрерывно вводить в берега, подтыкать с боков дамбами, бросая вдогонку поперек ее русла – строгие и величественные турбины, – словом, увлеченно, умеючи скручивать, или, лучше сказать, окучивать, как вольного буйного скакуна, дабы переориентировать сию страшную силу на полезные цели, – этот редактор вдруг с удивлением отметил, что видит перед собой великана – ведь сидевший до того молодой человек в гимнастерке с накинутой на плечи шинелью не просто встал и надел на голову, заломив ее на затылок, папаху, – это сочетание военной строгости и некой художественной вольности, некого анархизма во внешнем облике, особенно проявляющихся через взгляд, стало уже привычным и воспринималось знакомыми как отметина на крыле странной большой птицы, – но и, пошатнувшись, как огромный дуб на краю вдруг разверзшейся пропасти, стал падать назад…

– Аркадий Петрович!.. – беспомощно сказал замредактора, приподнявшись. Он неловко протянул автору, которого мягко направлял до того как бы отеческой рукой, подчеркивая что-то карандашиком в его рукописи, эту самую отеческую руку, хотя был младше того, наверное, лет на десять. Но Аркадий Петрович уже ощутил спиной холод бездны с ужасной темнотой, которая просачивалась в мозг, заволакивая его, в самые неподходящие моменты. Вместо руки редактора он схватил граненый стакан рядом с симпатичным граненым графином – и в сердцах швырнул его в стену. Разлетелись брызги осколков.

И тотчас влетела стрекочущей сорокой секретарша. Захлопала глазами.

– Как это? Что это?.. Всеволод Михайлович, надо вызвать охранника. Может, сразу милицию? Cтыдно, товарищ!..

– Доктора! – сказал Гайдар, глядя ей в лицо своими большими ясными – слишком ясными – синими глазами, в которых росла из ясной точки – лавина. Эта лавина – она сейчас может все. Страшно стоять у нее на пути. Вот что поняла секретарша. И благоразумно согласилась:

–Доктора!

«Да скажи, чтобы к маузеру мне патронов привезли, – добавил он, опять срываясь на

прежнюю мысль, – побольше патронов, мне очень нужны хорошие патроны. –

Потом он помолчал и, точно принимая окончательно какое-то решение, добавил:

– И хорошие ребята тоже нужны. Только такие, которым бы на все наплевать.

– Как наплевать? – не понял его Федор.

– А так, в смысле жизни.

…………………………………………………………………………….

Их было четверо, четыре человека без имен.

Демон – черный и тонкий, с лицом художника, Гром – невысокий, молчаливый и задумчивый, Змей – с бесцветными волосами, бесцветным лицом и медленно-осторожным поворотом головы, и Фома – низкий, полный, с подслеповатыми, добродушными глазами, над которыми крепко засели круги очков. И в первую минуту все промолчали – посмотрели друг на друга, а на вторую – крепко пожали друг другу руки, и в третью – Змей повернул голову и спросил так, как будто продолжал давно прерванный разговор:

– Итак, с чего мы начинать будем?

– Найдем, с чего, – ответил Лбов. – Садитесь здесь, – он неопределенно показал рукой вокруг, – садитесь и слушайте. Я все наперед скажу. Я рад, что вы приехали, но только при условии, чтобы никакого вихлянья, никакого шатанья, чтобы что сказано – то сделано, а что сделано – о том не заплакано, и, в общем… Револьверы у вас есть?» И потом, нужны винтовки, и потом мы скоро разобьем Хохловскую винную лавку, а потом – надо убить пристава Косовского и надо больше бить полицию и наводить на нее террор, чтобы они боялись и дрожали, собаки… Он остановился, переводя дух, внимательно посмотрел на окружающих и начал снова, но уже другим, каким-то отчеканенно-металлическим голосом: – А кто на все это по разным причинам, в смысле партийных убеждений или в смысле чего другого, не согласен, так пусть он ничего не отвечает, а встанет сейчас и уйдет, чтобы потом не было поздно».

Гайдар обладал феноменальной памятью – помнил в деталях местность, географические карты, даты и факты, обычно ускользающие от среднестатистического человека. И, конечно же, помнил однажды прочитанные стихи и собственные тексты. Впрочем, он не верил в этого среднестатистического человека и считал, что миф о нем создал человек в футляре. А революция – выбила того, черного и глупого, трусливого, а по сути – несчастного человека из его футляра.

И теперь белому человеку настала свобода – рабство белого человека закончилось, бери вещи и – выходи!..

Но не тут-то было – белые люди по-прежнему пугливо жались к стенке и искали себе в пастухи человека в футляре.

Когда замредактора киностудии – типичный статист – как называл про себя Гайдар таких среднестатистических людей со стадным инстинктом – пытался в очередной раз запрудить текст его сценария, незаметно, быть может, и для самого себя, превращая его в болото из широкой реки жизни – он вспомнил свою раннюю повесть «Жизнь ни во что». Слово в слово, как читал наизусть друзьям и коллегам в редакции свои новые вещи – он прочитал про себя – сам себе – ибо сейчас это позарез было нужно – мгновенно предоставленные четкой памятью нужные слова из речей скупого на них Александра Лбова.

Они, как и многие другие, написанные Гайдаром тексты, помогали ему, как и всем настоящим пионерам, держаться – держаться, даже когда ты на самом краю, вместе с одной только своей правдой, один на один со статистами. Так держался Тимур Гараев – тот самый мальчик-командир, по примеру которого мальчишки и девчонки их большой страны стихийно включились в игру, из-за которой партия поначалу чуть было не арестовала автора «Тимура и его команды» за создание подпольной детской анархической организации. Но книге о Тимуре повезло – ее за полчаса прочитал и – будучи в тот день в хорошем расположении духа – тем более, что книгу любила дочь Светлана, а ее он обижать не хотел – самый главный человек в футляре. И – не нашел в ней крамолы. После чего анархическую игру прибрали к рукам, назвав его тимуровским движением и влив в пионерскую организацию. С тех пор она стала, как это водилось в стране, запруживаться. Поэтому Гайдар старался без особого приглашения – не принимать в движении активного воспитательного участия, оставаясь как бы из скромности немного в стороне. Тем более, что все изменилось так неожиданно. Поначалу на читательски-писательских конференциях обыкновенные взрослые люди доказывали ему, что таких честных и благородных Тимуров, таких совсем уж заоблачно-нереальных, в Стране Советов еще нет, ведь коммунизм еще не построен! И лишь однажды нашлась необыкновенная девочка, которая вдруг встала и негромко сказала: – А у нас в классе есть такой мальчик.

Гайдар тогда, расчувствовавшись, даже бросился ее целовать. Теперь же – Тимуров видели повсюду, разыскивали их среди ударников и отличников, обязывали идти «все выше и выше», направляли и пестовали. Но Тимуры в стране, вопреки этой в чем-то оправданной и очень правильной, а в чем-то – глупой, как газонная косилка, компании – все-таки оставались. И это про них он увлеченно писал сценарий, наводя каждым новым поворотом страх на вроде молодых сотрудников киностудии.

Замредактора полагал, что Тимур – а он и был главным героем сценария «Комендант снежной крепости», задуманного Гайдаром в продолжение «Тимура и его команды», – сделал шаг в сторону индивидуализма. И Гайдару приходилось, скрепив зубы, все время выправлять поступки мальчишки, делая их, что называется – «правильными». Ведь у замредактора было свое руководство, тоже работавшее с ним над рукописью. А у того руководства – еще одно руководство. И где кончалась и начиналась эта лестница, никто по – настоящему не знал.