Наталья Гусева – Многоликая Индия (страница 18)

Внутренние дворики, как и везде в Индии, — это царство женщин днем и спальня всей семьи ночью. Впрочем, спят и на улицах. Тихо, темно, луна плывет между углами и балюстрадами крыш, а на узких затененных улицах сплошь стоят чарпои, и на них мирно спит мужское население города, раскинув усталые руки и обратив к звездному небу бородатые липа.

А из фортов мне больше всего запомнился форт в Бхатинде, в маленьком городе на песчаном юге Панд-жаба. Он грандиозен и выглядит непобедимым. Его стены метров сорок высотой расширяются книзу, а от этого кажется, что они туго упираются в землю своим подножием. В щербинах гнездятся голуби, летают под солнцем, воркуют. Внизу лежат большие осыпи кирпича. Пыль, сухая колючая трава. И внутри форта пусто, тихо. Говорят, в древности здесь протекала река Сатледж, и форт был обеспечен водой. Были в нем и подземные ходы, которые вели в город и к воде. Были, вероятно, и колодцы. А сейчас — зной, развалины, спекшаяся земля.

Если минуту посмотреть на все это в молчании, то без особого усилия можно себе представить, какая жаркая, острая, напряженная жизнь кипела когда-то в этих стенах.

Воины Панджаба не знали пощады, знали также, что и от врагов не будет пощады, и стояли в этих стенах насмерть, отбиваясь от врагов.

Единственным слабым местом этих фортов были ворота. Хоть они и кованые, и усажены железными шипами, и тяжелы, и огромны, по по сравнению со стенами кажутся непрочными. А ведь чтобы их раскачать, на них гнали слонов, и слоны с разбегу били головами по воротам и наваливались на них боками. Они насаживались на шипы и, зверея от боли и обливаясь кровью, бросались иногда и обратно, топча и подминая под себя эту воющую, ревущую толпу людей, которая безжалостно гнала их на приступ. А сверху, со стен, лилась горячая смола, сыпались железные стрелы, катились раскаленные камни, падали сотни кобр, вытрясаемые сверху из корзин, летели горящие факелы. Все это жгло, слепило, пронзало, жалило, терзало.

Каждая пядь панджабской земли пропитана кровью. Каждый город, каждый камень в городе помнит ярость осады и мужество обороны.

Много веков шло по стране средневековье, кровавое, огненное, раздираемое междоусобицами, коснеющее в невежестве, утопающее в роскоши и снедаемое нищетой. Шло, породив два закона и признавая только эти два закона — закон силы и власти и закон мужества и чести. Можно было жить, только будучи подавленным или не давая себя подавить. И те, кто не хотел склониться перед силой и властью, жили, борясь, и погибали не сдаваясь. И о них складывали песни, которые и сейчас парод поет с гордостью я тоской.

И так же непримиримо разгоралась борьба за человеческие души. Одна религия не принимала другой, одна вера вставала на другую. И особенно нетерпимо воевал против всех вер ислам — вероучение острое и прямое, как клинок. И, словно тонким и острым клинком, пользовались нм иноземные правители, вторгавшиеся на индийскую землю.

По многим землям прошли князья ислама, много разных религий они искоренили, много народов обратили в свою веру^ а вот в Индии столкнулись с такой религией, которая обволакивала и поглощала все инородное, что в нее проникало. Индуизм — наследие нескольких тысячелетий, религия, отягченная собственным многообразием, словно огромное дерево, усыпанное одновременно и цветами, и плодами, и шипами, и листьями, — индуизм оказался трудноодолимым. Он все пропускал в себя, расступаясь и поглощая. На месте десятков обрубленных его ветвей вырастали сотни новых, да еще к тому же принимавших иногда форму того меча, которым их срубали. Все больше и больше индусов стало обращаться в ислам, поддаваясь посулам или уступая насилию, но, обращаясь, умудрялись они сохранять и прежние обычаи, и повадки и даже принесли в ислам, в эту религию равенства, деление на касты, по-прежнему оставаясь при обращении в чужую веру сыновьями Индии…

Как память о боевом прошлом Панджаба здесь всюду и теперь можно видеть вооруженных люден. На любой базарной улице, шумной и веселой, сквозь яркую ее сутолоку видны лавки оружейников, а в их прохладной полумгле — острое поблескивание кинжалов и сабель.

И всюду — в городах, в деревнях, на дорогах — сикхи, сикхи, сикхи; воины Панджаба, мужество Панджаба, историческая его слава.

Мне думается, что даже человек, ничего не знающий об истории сикхов и видящий их впервые, не может не заметить того, какие они особенные и как резко они отличаются от любых других жителей Индии. И не тем. что их тюрбаны прикрывают длинные волосы, собранные в пучок на макушке, или тем, что они не бреют усов и бород. Что-то другое, очень характерное, сразу бросается в глаза, когда видишь сикхов. И не только в Панджабе, где эта особенность сикхов более заметна, айв других местах, где они главным образом занимаются теперь торговлей или водят машины. Я бы определила эту черту так: готовность к бою. Вы можете, повторяю, ничего не знать о сикхах и об их воинском прошлом, но в каждом из них вы почувствуете даже после самого короткого разговора что-то такое, что, вероятно, правильней всего было бы сравнить с туго закрученной пружиной или взведенным курком. А уж кинжал или сабля у пояса или винтовка за плечами — это только внешние признаки их сути.

Века и века непрерывных сражений сформировали людей с таким характером.

Панджаб — Пятиречье, плодородная земля — всегда первым встречал удары захватчиков, налетавши к из-за северо-западных гор. Панджаб — это ворота в Индию, дорога к ее столице Дели и другим богатым городам Гаагской равнины. Из века в век Панджаб первым выдерживал натиск захватчиков, первым терял своих сыновей и первым восставал против власти чужеземцев. Вольность и независимость свою он потерял только к середине XIX века, когда — последним в Индии! — он пал, опутанный цепями английской колонизации.

Сложна, горька в кровава история Пенджаба, и незабываема слава его воинов. Народ хранит в легендах и песнях память о каждом событии прошлых веков, о каждой битве, о всех победах и утратах. Так храпят и так помнят, что просто диву даешься. Так умеют рассказывать о подвигах героев, живших 200–300 лет назад, что кажется, будто рассказчик был дружен с ними и знает не только их воинскую жизнь, но и каждого члена их семьи и рода. Все упомянут в рассказе — рост, цвет глаз, костюм и украшения, привычки и манеры каждого из них, и встает перед слушателями нарисованное невидимой кистью яркое полотно той ушедшей жизни, тон эпохи. Все это вечно живо и вечно близко душам тех, кто живет сейчас, кто по прямой линии происходит от этих ушедших, принявших геройскую смерть.

Их было много, сотни тысяч, и миллионы их потомков сейчас следуют их заветам, продолжают традиции их жизни.

Умнейшим человеком своей эпохи был основоположник сикхизма Нанак, родившийся в 1469 году. Его детство и юность протекали в Панджабе, в том Панджабе, на который волна за волной обрушивались завоеватели.

Население Панджаба той эпохи было самым разным. Потомственные воины Западной Индии — раджпуты, жившие и в самом Панджабе и укрывавшиеся в северных горах от вражеских армий, строили форты и храмы и противопоставляли исламу яркую приверженность к индуизму и кастам. Потомки доарийского темнокожего населения Панджаба верили в собственных древних богов и несли крест своего полурабского положения, который взвалили на их плечи еще арийские завоеватели.

На землях северного Инда селились племена воинственных афганиев-патанов, приверженцев ислама, а на землях южного — племена мусульман-белуджей. Вдоль русл рек и в предгорьях кочевали со своими стадами племена скотоводов-гуджаров, тоже поклонявшихся своим собственным богам. А на плодородных землях центрального Панджаба селились джаты — земледельцы и ремесленники, мигом превращавшиеся в воинов, когда в их земли вторгались полчища врагов.

Панджаб лежал на границе с миром ислама, здесь был стык двух вер, двух культур. Феодальные правители стран, простиравшихся за западными и северными горами, испокон веков смотрели на Панджаб как на желанную добычу и еще задолго до ислама разоряли его земли бесчисленными набегами. Когда же арабы донесли зеленое знамя пророка до Ирана, Афганистана и Средней Азии, тогда у правителей этих стран появилось оправдание любых вторжений и захватов. Слова их священного писания звали вперед и снимали любую вину, открывая перед ними путь к превращению из солдат-наемников в солдат-фанатиков.

Мирное население Панджаба все чаще и чаще должно было браться за оружие, чтобы отстаивать от врагов свои дома, и свои поля, и скот, свои города и храмы.

Но не было равенства и не было единства в этих войсках. Кастовые барьеры были неодолимы, племенные и религиозные различия мешали понимать друг друга.

Люди неоднократно делали попытки сблизиться, найти синтез, сплав идеологий, который помог бы им соединить свои силы, который сиял бы с их жизни проклятие кастового неравенства. 11 не только по Пандж-бу — по всей Индии тогда перекатывались волны движения бхакти, мощного движения за право на полноценную жизнь, движения против высших каст, захвативших земли, имущество, право на обучение, на законодательство, на богослужение. На гребнях этих волн время от времени поднимались проповедники равенства, призывавшие всех соединиться в вере в единого бога и в безграничной любви к этому богу.