Наталья Гусева – Многоликая Индия (страница 19)

Страна, истерзанная бесконечными внутренними распрями, обескровленная ударами захватчиков, силилась сбросить кастовые оковы.

И вот тут предлагал себя ислам — религия без каст, религия, обещавшая равенство всем, кто признает, что нет бога, кроме аллаха, и что Мохаммед был пророком его.

В ислам обращались тысячи людей. И потому, что надеялись обрести равноправие, и потому, что некоторые правители силой обращали людей в новую веру, и потому, что обратившиеся платили меньшие налоги.

А проповедники учили, что любой бог — это бог, что от имени бога ничего не зависит, что божественная сущность аллаха и Вишну одинакова.

Очень большим влиянием в XIV–XV веках пользовались суфии — мусульманские проповедники, учившие, что бог — это добро, что надо погружаться в мистическое общение с ним путем размышлений, пения молитв и повторения его имени. Это было понятно и близко индусам, это было близко и учению бхакти. Суфии учили о равенстве и учили равенству. В Пенджабе, где вопрос равенства, единства, слитности был вопросом жизни и смерти, учение суфиев и учение бхактов привлекало многие сердца. И Нанак, выросший в Панджабе XV века, учившийся и у муллы и у брахманов, сделал целью своей жизни создание учения об истинном равенстве.

На рубеже нового века он возгласил, что ему было видение и бог открыл ему, что разница в вере не создает разницы между людьми и что все равны вне зависимости от вероисповедания и касты. Он стал с жаром проповедовать свое учение, разъезжая по всему Панджабу. Сначала его окружала небольшая группа приверженцев, которым он дал имя сикхов — «учеников», но с годами она выросла в значительную общину, жадно впитывавшую учение своего гуру — «учителя». Среди сикхов были самые разные люди — они слушали проповеди Нанака и исполняли вместе с ним молитвенные гимны, приходили также мусульмане и члены высоких и низких каст.

Нанак резко выступал против брахманской гордыни и против бесчисленного множества ритуальных обрядов, совершения которых брахманы требовали от всех последователен индуизма. Он выступал против служения изваяниям богов. Он отрицал брахманские предписания отшельничества во имя спасения души и утверждал, что мирская активная жизнь, жизнь среди людей и во имя служения людям гораздо более угодна богу.

Все, чему он учил, было направлено против разъединения людей, было направлено на то, чтобы они осознали свое подобие друг другу.

Нанак был и хорошим поэтом. В своих молитвенных песнопениях он яркими и сочными красками живописал природу Панджаба, труд людей на его полях, их радость в дин урожая.

Он призывал людей размышлять о боге в предутренние часы, а дни свои отдавать полезному труду. Ритуал, который он выработал для своих сикхов, был прост, понятен и целесообразен.

Он ввел обычай совместных трапез — это исключало запреты межкастового общения. Сикхи ели все вместе, и с ними ел их гуру Нанак. Впервые в истории Индии члены высоких каст ели вместе с членами низких, да еще из одной посуды.

И еще одна неоценимая его заслуга состоит в том, что во время молении он стал пользоваться народным разговорным языком панджаби. Не древний санскрит брахманов, не персидский язык двора мусульманских правителей и не арабский язык медресе, а простои, каждому родной язык панджаби.

Допуская к молитве и женщин, он открыл своей религии путь в недра каждой семьи.

Величайшим человеком своей эпохи был гуру Нанак, которого современные сикхи зовут «гуру Нанак део», то есть «учитель-Нанак-бог».

После его смерти сикхизм стал разрастаться, как пламя. Следующий гуру создал особый алфавит языка панджаби, укрепив идею панджабского национализма. Движение вышло за рамки городов и стало распространяться по деревням.

Третий гуру стал выступать против затворничества женщин и против многоженства, начал призывать к межкастовым бракам и — неслыханное в Индии дело! — к бракам вдов. Строжайшим образом он воспретил также сати — обычай самосожжения вдов.

Последующие гуру поощряли развитие торговли и ремесел, основывали города и строили гурдвары — сикхские молитвенные дома. Трапезная при гурдваре — лангар — стала местом проверки готовности к равенству и истинного признания равенства, Она приобрела ритуальное и социальное значение: кто ест в лангаре на равных правах со всеми, тот истинный сикх, тот исповедует правильную веру.

В XVI веке, при пятом гуру, Арджуне, выстроили прославленный храм Харнмандир, известный ныне под названием Золотого Храма, и город вокруг него — знаменитый Амритсар.

К началу XVII века гуру Арджун собрал все гимны и молитвы, сложенные предшествующими гуру, сам создал много новых и составил, таким образом, священное писание сикхов — Грантх, или Грантх-сахаб, или Гуру-Грантх-сахаб. Эта книга была торжественно возложена на престол Харнмандира, и с тех пор этот храм стал главной святыней сикхов, оплотом их веры.

Рост сикхской общины и распространение се влияния стали восприниматься в Дели как угроза трону Великих Моголов. Джехангир начал войну против сикхов и захватил в плен гуру Арджуна.

Не выдержав жестоких пыток, гуру попросил у своих тюремщиков разрешения совершить омовение, погрузился с головой в воду реки и навеки расстался со своими друзьями и со своими противниками. Это случилось в 1606 году.

Горькая участь гуру Арджуна и нависшая над сикхами военная угроза заставили следующих гуру усиливать военную организацию общины и возводить по всему Панджабу все новые и новые форты. Появились группы сикхов и в других областях Индии — всюду, где жили панджабцы.

В XVII веке на трон Великих Моголов взошел Аурангзёб, правитель жестокий и коварный. Он был сыном великой любви отца своего Шах Джахана и матери своей Мумтаз-н-Махал — «Жемчужины рода Моголов», такой любви, о которой пели песни и слагали легенды при их жизни. Это именно в память о своей любимой, в память о своей бессмертной любви воздвиг Шах Джахан мавзолей Тадж-Махал — одно из чудес света, «белый сон, застывший над водою», — памятник, привлекающий в Агру и сейчас миллионы паломников и туристов.

Мудростью и спокойствием было отмечено правление Шах Джахана, кровью залил Индию Аурангзеб за годы своего царствования. Кровью был залит и путь его к трону, он убивал своих братьев, и их детей, и советников своих братьев, и многих придворных и полководцев. Взойдя на престол, он заточил отца своего во дворец-темницу, окнами выходивший на Тадж-Махал, и предоставил ему возможность медленно умирать, глядя на мавзолей своей любимой жены, на это сияющее беломраморное чудо.

Аурангзеб был фанатичным мусульманином, нетерпимым ко всякой другой вере, и за свою жизнь разрушил много прекрасных индийских храмов и превратил в прах много сокровищ индусской культуры.

Сикхи заботили его с давних пор. Он наводнил Панджаб шпионами, он посылал свои отряды преследовать сикхов, он жестоко казнил их девятого гуру, престарелого Тегх Бахадура, велев заживо распилить его пилой посреди улицы Чандни-Чоук в старом Дели.

Привыкнув к мысли о равенстве в рамках братской своей общины, сикхи смело поставили вопрос о праве на власть и землю, вопрос о свободе. Они считали, что имеют право поднять оружие на всех своих угнетателей и поработителей.

И вот на эту подготовленную почву, к этой бурлящей, такой разноликой и вместе с тем такой уже однообразной массе, вышел последний наставник, последний живой гуру, настоящий вождь, плоть от плоти сикхов — Говинд Раи.

Последняя четверть XVII века протекала в Панджабе под знаком славных его дел. Его лозунгом, залогом всей его деятельности было — все силы на службу военизации общины. Он ясно понимал, что слабый не устоит перед ударами сильного, что его панджабцам, его сикхам грозит тройной враг: Великие Моголы, афганские соседи, не раз уже налетавшие на Панджаб, и собственные феодалы, боявшиеся сикхской вольницы как огня, презиравшие сикхов за низкокастовость и оберегавшие от них, малоземельных, свои богатые угодья.

Красавец и рыцарь, поэт и дипломат, охотник и воин — таким предстает перед нами Говинд из рукописей и легенд, песен и поэм, таким изображают его тонкие миниатюры и народные лубки.

Почти всегда его рисуют сидящим на коне, и этот конь, подобранный, горячий, мускулистый, как бы сплавлен с гуру в один порыв и тоже готов ринуться в бой, прорваться, победить.

Яркий наряд, сверкающее оружие, сокол, напряженно застывший в руке, — все это неизменно присутствует во всех изображениях Говинда. Его фигура так динамична, что стоит только чуть-чуть напрячь воображение, чтобы увидеть, как он скачет в клубах горячей пыли во главе своего безудержного войска, как рубится с врагом, как всегда умеет быть первым, ведущим за собой и неукротимым. Легко себе представить, как беззаветно была ему предана вся эта яркая масса таких трудных, таких пламенных и таких фанатичных воинов.

Когда смотришь на изображение Говинда, кажется, что он так и прискакал откуда-то в Панджаб на своем стремительном коне и никогда не покидал седла. А был он не только воином, но и мудрецом, поэтом и дальновидным политиком. Он обладал тем сквозным зрением, без которого невозможно успешно и правильно оценить и возглавить историческое движение, выбрать из огромного клубка перепутанных обстоятельств нити, необходимые для руководства.