Наталья Громова – Узел. Поэты. Дружбы. Разрывы. Из литературного быта конца 20-х — 30-х годов (страница 83)
Но — обращаюсь к молодым — вдумайтесь в само выражение «чиновный писатель». Конечно, это не официальное, а бытовое определение, но определяет оно вполне реальное, хоть и противоестественное явление. Имеется в виду не писатель, получивший высокую должность в государстве и с ней чин (как Гёте, например), а писатель, являющийся сановником «по писательской линии», начальником над другими писателями. Такого патологического явления никогда, то есть до изобретения «Министерства союза писателей», не было и, надеюсь, не будет. Это лицо сталинщины, бред сталинской эпохи.
Но бред становился бытом. Мне жаль и представительницу другого поколения — Маргариту Алигер, жаль ее за то счастье, которое она испытала, узнав, что постановлением родного советского правительства она вместе с большинством известных писателей (за исключением почему-то Иосифа Уткина и... Бориса Пастернака!) удостоена правительственной награды, ордена «Знак Почета». Тогда ордена еще были редкостью, любой весил много, но радость ее была не радостью карьерного успеха или удачи, а радостью посвящения и приобщения к чему-то высокому и главному.
Такое было время — кто-то кормил своим телом комаров на лесоповале, а кто-то (тогда еще и я), поддавшись искусственно созданной атмосфере, сиял от счастья жить «под солнцем сталинской конституции». Радость Маргариты Алигер была искренней, Маргарита Осиповна — я ее знал — была хорошим, умным и порядочным человеком, что она потом не раз проявила. Но она вышла в жизнь в тридцатые годы, когда по сравнению с только что прекратившимся «голодомором», устроенным по воле Сталина, действительно «жить стало лучше, жить стало веселее», как вопили все репродукторы, плакаты и газеты. Это было заслугой Сталина и знаменовало собой победу социализма.
И впереди нас тоже ждали светлые и достойные радости: героическая, хоть и не слишком обременительная, победа над силами мрака и безоблачное счастье трудовых людей. Мне жаль тех усилий, которые ей (и далеко не только ей) надо было потратить, чтобы увидеть реальность и оставаться человеком. Она смогла, многие не смогли. Разрушение душ — процесс не всегда обратимый... Души — дело серьезное.
Именно разрушение душ использовали в тактических целях — «только как средство» (дескать, потом все с лихвой восстановится) — «честные коммунисты», именно это стало потом стратегической целью — все равно, осознанной или нет — Сталина. Именно этому по своей природе должна противостоять литература. Историю того, как она, ослабленная многими не только политическими или идеологическими, но и теоретическими и духовными заблуждениями времени, от которых тоже не была защищена, инстинктивно пыталась себя отстоять в фантастически страшных условиях России двадцатого века, историю тех, на кого легла эта тяжесть, историю их поражений, капитуляций, увертываний от них, того, что им все же иногда удавалось пронести, воплотила в себе эта ценнейшая книга.
Это книга, в которой я лично всегда нуждался, но на появление которой не надеялся, считал, что все это погребено навсегда под тяжестью нашей трагедии. И я благодарен ее автору за то, что она нашла и собрала все то, что мы сейчас прочли. За то, что она отняла эту часть нашего прошлого у небытия.
Мне это стало ясно уже из авторского предисловия к книге — кстати, очень яркого, талантливого, умного и глубокого. Кроме того, оно, как и многое в книге, поражает каким-то точным ощущением той очень непростой, запутанной и специально запутывавшейся обстановки, той жизни, в которой и жившим тогда трудно было разобраться и в которой автор, родившийся много позже, никогда не жил. Если вы от нетерпения пропустили предисловие, восполните пробел. Не пожалеете.
Судить этих «действующих лиц» (кроме отпетых подлецов, а таких в книге немного) за их поступки, проступки и слабости не стоит. И не только исходя из того, что «не судите, не судимы будете». Хотя и это верно: попробуй повертеться, найти и проложить свой путь в их положении. Лучше не судить, а в этом разобраться. Потому что речь идет о нашей общей беде. Другое дело, что надо сделать все, чтобы твоя страна в такое положение не попала.
И еще — надо не презирать «обыденщину» или «мещанскую» мораль, а относиться к ним бережно, как к основам общежития, находить иное удовлетворение своей нужды в духовности, чем их разрушение. И главное — не теснить, а тем более не убивать в себе Мечика, то есть достигнутого уровня культуры. Другими словами, как это ни тривиально, оставаться всегда в этом смысле самим собой. Это нужно всем, а писателю — и говорить нечего. А то ведь «Коготок увяз — всей птичке пропасть». Это тоже можно понять из этой удивительной книги. Спасибо ее автору.
Вклейка
Москва, гостиница «Метрополь», 1920-е гг.
Девушки середины 1920-х гг. Из семейного альбома.
Площадь перед Большим театром, 1920-е гг.
Стирка белья на набережной в центре Москвы, 1920-е гг.
Борисоглебский переулок, 1920-е гг.
Собачья площадка, 1920-е гг.
Вверху: Кудринская площадь, конец 1920-х гг.
Наводнение в Москве, 1926 г.
«Столбы» — Владимирские ворота, открывавшие проход с Никольской улицы на Лубянскую площадь, 1920-е гг.
Лубянские ворота, 1930-е гг.
С. А. Лопатин «Москва 1950 года», 1924 г.
Вечер издательства «Узел», конец 1925 — начало 1926 г. Стоят: П. Орешин, П. Зайцев, П. Антокольский, Д. Петровский, Б. Пастернак, С. Шервинский, Поздняков, А. Чичерин, А. Толоконников. Сидят: В. Звягинцева, Н. Павлович, С. Федорченко, С. Парнок, М. Тумповская, С. Абрамов. М. Зенкевич.
Староконюшенный, 5, дом, где собиралась поэтическая артель «Узел». Современное фото.
Экслибрис издательства. Художник В. Фаворский.
Борис Пастернак, начало 1930-х гг.
Зинаида Нейгауз, начало 1920-х гг.
Слева направо сидят: Г. Петников, неизвестный, Дм. Петровский. Стоят: неизвестный, Вл. Луговской. Крым, 1926 г.
Т. Луговская (стоит в центре, вторая слева) среди слушательниц художественных курсов, 1928 г.
Карикатура из газеты «Читатель и писатель», посвященная протесту деятелей эмиграции против цензуры в Советской России. Горький и Роллан бросают камни в собак (Бунина, Бальмонта, Ремизова).
Карикатура на ФОСП (Федерация Объединенных Союзов писателей), 1929 г.
Первый всесоюзный съезд пролетарских писателей, 1928 г. Среди делегатов: Л. Авербах, А. Афиногенов, В. Ставский, Ю. Либединский, А. Фадеев и др.
Ю. Либединский, Е. Трощенко, А. Фадеев, начало 1920-х гг.
Э. Багрицкий, Вс. Багрицкий, Н. Дементьев, начало 1930-х гг.
К. Зелинский и И. Сельвинский, конец 1920-х гг.
Совещание РАППа, конец 1920-х гг. В первом ряду в центре: Ю. Либединский, Л. Авербах, В. Ермилов.
Борис Левин, середина 1930-х гг.
Николай Эрдман, конец 20-х гг.
Александр Афиногенов, начало 1930-х гг.
А. Крученых и П. Васильев, начало 1930-х гг.
Николай Тихонов, 1920-е гг.
Владимир Луговской, начало 1930-х гг.
Тамара Груберт, конец 1920-х гг.
Дмитрий Петровский, 1920-е гг.
Дарственная надпись Д. Петровского В. Луговскому на книге «Воспоминания о Хлебникове».
Марика Гонта, начало 1930-х гг.
Семен Кирсанов и Николай Асеев, начало 1930-х гг.
Карикатура конца 1920-х гг.
Владимир Силлов, 1927 г.
Ольга Петровская (Силлова), 1931 г.
Похороны Маяковского, 17 апреля 1930 г.
Ю. Либединский и А. Фадеев несут гроб с телом Маяковского.
Вл. Луговской с пограничниками, 1931 г.
Конструктивисты: А. Квятковский, В. Асмус, Э. Багрицкий, К. Зелинский, Н. Адуев, И. Сельвинский, Б. Агапов, Вл. Луговской, В. Инбер, Г. Гаузнер, Е. Габрилович, конец 1920-х гг.
А. И. Ромм, 1942 г.
Колонный зал Дома союзов. Открытие Первого съезда советских писателей, август 1934 г.
Участники съезда слушают рассказ летчицы. Андре Мальро, И. Эренбург, Б. Пастернак, П. Яшвили, Ю. Герман (?), И. Сельвинский, Н. Тихонов.
Б. Пастернак перед портретом Сталина на Первом съезде писателей.
Б. Пастернак и А. М. Горький в президиуме съезда.
Вырезка из газеты с шаржами на С. Эули, П. Яшвили и Т. Табидзе, начало 1935 г.
Б. Пастернак. Начало 1930-х гг.
Т. Табидзе, середина 1930-х гг.
Н. Тихонов, Вл. Луговской и П. Павленко в Дагестане, 1933 г.
Вл. Луговской и А. Фадеев. Уфа, 1932 г.
А. Фадеев, конец 1920-х гг.