Наталья Горская – Сказки Торгензема (страница 7)

Получив от управляющего поместьем известие о смерти Бьянки Скарлатти, в Торгензем неожиданно приехал эрцгерцог Морейский. За три прошедших года он немного изменился, погрузнел, но всё так же сутулился, в тёмно-русых волосах пробивалась седина. В нынешний приезд он был задумчив и молчалив, почему-то очень долго сидел на скамье в дальнем уголке парка, где темнел влажной землёй могильный холм. А потом, вернувшись в дом, велел привести сына, которого разглядывал с недовольным видом и нескрываемым пренебрежением. Ни единой черточкой отпрыск не походил на отца, являясь копией своей матери, такой же некрупный, худенький, светловолосый и синеглазый.

Когда Гарольд Дагон встретился с ним взглядом, эрцгерцогу сделалось неприятно, он неожиданно почувствовал укол совести, ибо в несчастной судьбе прекрасной танцовщицы вина его казалась очевидной. Чтобы с ним впредь не случалось болезненных уколов совести, Гарольд Дагон решил мальчишку никуда из Торгензема не увозить. Собственно, так повелел ему когда-то отец, с его приказами младший сын считаться привык, даже несмотря на то, что Фредерик III умер три года назад. Смерть Бьянки Скарлатти не могла ничего изменить в судьбе сына, он должен оставаться здесь ещё очень долго, столичному обществу знать о его существовании ни к чему, так удобнее эрцгерцогу Гарольду Вильгельму Дагону.

– Я оставлю его здесь, – холодно распорядился он, вызвав в роскошно обставленный кабинет управляющего Реддона. – В Тумацце он мне ни к чему. Я пришлю гувернёра и учителей, пусть живёт и учится в поместье, а по достижении им десяти лет решу, в какой военный корпус его определить. Пока же приставьте к нему кого-нибудь из слуг-мужчин в доме, мальчик достаточно вырос и в бабских нежностях не нуждается.

Управляющий Реддон с готовностью поклонился. Он не очень понимал решение хозяина, полагая, что после смерти матери ребёнка из поместья увезут, но этого пока не случилось, а приказы господин Реддон привык исполнять. Он уверил его высочество, что у него на примете имеется походящий человек, и лишь поинтересовался размером жалования для слуги. Эрцгерцога подобные мелочи не интересовали вовсе, и он, досадливо поморщившись, предложил Реддону определиться с жалованием для слуги самому, в пределах разумного, конечно. Управляющий снова молча поклонился.

Морис в замешательстве разглядывал человека, перед которым его поставили. Почему-то он ему не нравился. Сидевший в кресле скучный человек с серыми, чуть навыкате глазами не улыбался, а безразлично цедил слова, как будто речь шла не о сыне, а о вещи. Но особенно поразили мальчика пальцы незнакомца. Он смотрел на них неотрывно, привлечённый блеском дорогого перстня. Пальцы, тонкие и длинные, с крупными суставами, почему-то нервно вздрагивали и немного шевелились, пугая странной подвижностью. Синяя искра на перстне из-за движений вспыхивала ярко и зло. Особенно зловещим сделался блеск камня, когда Мориса принудили поцеловать протянутую ему руку, холодную и влажную. Он едва коснулся губами отцовской ладони, как эрцгерцог её отдёрнул, дав понять, насколько ему неприятно. И теперь маленький Морис никак не мог взять в толк, зачем его заставили целовать пугающую руку, если никому этот жест удовольствия не доставил.

– Я слышал, – вдруг проговорил эрцгерцог и кивнул на ребёнка, – его здесь зовут Морис? Если такое случится ещё хоть раз, я вышвырну его вон. Имя ему – Даниэль Антуан Дагон, такова воля моего умершего отца, короля Мореи, признавшего ребёнка своим внуком и подарившего мальчишке собственное имя. А теперь пусть его отсюда заберут. Приготовьтесь отчитаться, Реддон, о ведении дел в поместье. Давайте займёмся чем-то более важным, у меня не так много времени.

Управляющий снова торопливо поклонился, никто в доме не хотел зла маленькому мальчику, ставшему сиротой. Реддон не посмел возразить, что по морейской традиции у каждого человека два имени, одно даётся отцом, а другое матерью. Но мать мальчика умерла, и слуги выполняли требование отца.

Гарольд Дагон, выслушавший доклад управляющего о доходах, уехал на другое утро, собственный сын его интересовал не более какой-нибудь вещицы, а кроме того, забота о «вещи» его чрезвычайно утомляла и раздражала. Он беспокоился, что в столице тайна рождения его незаконного ребёнка как-нибудь неосторожно раскроется, даже несмотря на имеющиеся, выправленные ещё при Фредерике III официальные бумаги на отцовство.

К тяжёлому, неповоротливому имени Даниэль мальчик привыкал долго. Ему больше нравилось летящее Маурицио или мягкое Мори́с, как звали его Бьянка, а после и прислуга ещё до приезда холодного, надменного и злого господина. Он упрямился и даже какое-то время не отзывался на противное имя, почему-то оно казалось ему сродни прозвищу. Только Отто сумел уговорить маленького упрямца, указав на то, что своё имя ему подарил дед, а он вообще-то был великим королём Мореи.

К своему удивлению, мальчик узнал, что неприятный и злой господин – это его отец, которого следовало почитать, любить и уважать. Так объяснил ему всё тот же Отто. А как почитать, если он видел отца ровным счётом десять минут и никакого особого чувства, кроме неприязни, не испытал. Жалея маленького Даниэля, Отто согласился на предложение Реддона и окончательно приобрёл положение дядьки при юном господине, тем более, эрцгерцог не возражал, ему было безразлично, а Реддон постарался уладить всё побыстрее наиболее удобным для всех образом. С Отто мальчику жилось спокойнее.

Степенный, размеренный, очень порядочный бывший смотритель парка ведал всеми его вопросами, делами и нуждами. Отто, благодаря расположению Реддона, стал получать значительно большее жалование и на первых порах тоже казался довольным. Теперь маленького мальчика и широкоплечего, кряжистого дядьку видели гуляющими по большому парку и идущими к озерам и водопадам. Они снова пили чай, но уже в господском доме, в детской. Снова Отто рассказывал мальчику сказки и относил вечерами уснувшего у него на руках ребёнка в постель.

В самом начале зимы в Торгензем прибыл настоящий английский гувернёр. Выражение брезгливой надменности не сходило с его лица с того самого момента, когда он подал пачку рекомендательных писем управляющему поместьем господину Реддону. Вместе с рекомендациями он протянул также записку-распоряжение от его высочества эрцгерцога Морейского и процедил с сильным акцентом сквозь зубы:

– Его высочество эрцгерцог Морейский предупредил меня, что ребёнок сильно запущен и избалован. Он дал мне прямые указания на особенно строгий подход к воспитанию и определённые полномочия в столь непростом деле.

Отто попытался было возразить, что пятилетний ребёнок не может быть чрезмерно запущен, но получил строгую отповедь и оробел от учёности господина Бедингота, так звали гувернёра.

– Вы приставлены к мальчику для того, чтобы он был одет, умыт, накормлен и вовремя уложен спать. В вопросах воспитания молодого господина вы, любезный, ровным счётом ничего не смыслите. Попрошу вас впредь держать мысли при себе и не мешать мне выполнять ответственное поручение его высочества. Я воспитаю из непослушного ребёнка образцового джентльмена, как принято у меня на родине.

Господин Бедингот был англичанином до мозга костей, занудным, педантичным и недобрым. По его надменному и бесстрастному лицу невозможно было даже определить возраст. Он требовал от всех людей, окружавших Даниэля, соблюдения каких-то немыслимых правил, им же и придуманных. Говорил он ровным, бесцветным голосом, преисполненный важности и высокомерия.

В первый день любопытный от природы Даниэль озадаченно его разглядывал и собрался было чем-то поинтересоваться, но тут же его остановила холодная, короткая нотация:

– Молодой человек, если он хорошо и правильно воспитан, должен задавать свои вопросы только с соизволения старших. Поэтому для начала потрудитесь получить от меня это разрешение.

Дан открыл от изумления рот и даже забыл, о чём собирался спросить англичанина, требования и методы воспитания которого вошли в жесточайшее противоречие с живой, подвижной, любознательной натурой мальчика. Даниэль возненавидел его сразу и со всей врождённой итальянской страстью, прозвал Бегемотом, хотя на бегемота тощий как палка гувернёр никоим образом не походил. Вот теперь мальчик всеми способами старался улизнуть с ненавистных занятий.

Мучения начинались с самого утра. Господин Бедингот требовал соблюдения всяческих немыслимых условий с того самого момента, когда мальчик говорил: «Доброе утро, господин Бедингот». Необходимо было произносить короткую фразочку проникновенным голосом, определённым образом склоняя голову. За столом приходилось сидеть с прямой спиной, умело орудовать приборами, для которых маленькие ладошки Даниэля никак не подходили, а Бедингот злился и за особенно неловкие действия легко отправлял из-за стола полуголодным. После завтрака Бедингот запирался со своим воспитанником в комнате для занятий. Он потребовал нарочно обустроить небольшое полупустое помещение, где из всей обстановки оставили два стола и два стула. Даже светлые лёгкие занавеси на окнах Бедингот приказал закрыть, чтобы ничего не отвлекало молодого господина от познания азов наук.