Наталья Горская – Кадет (страница 7)

– А ну, встать, – раздался над ухом грозный приказ.

Он вскочил – капитан Тилло возвышался над ним.

– Кто позволил лечь до отбоя?

– Никто, я сам, я устал, – вырвалось у Дана горько. Он в самом деле устал от всех неурядиц и неприятностей сегодняшнего дня.

– Отнесите свой мундир в прачечные, – приказал Тилло, не обращая внимания на совершенно разбитого неприятностями воспитанника. – К завтрашнему утру прачки приведут его в порядок, заберёте до утренней побудки. А по возвращении извольте простоять среди казармы два часа в наказание за самовольный отход к отбою. Бегом марш.

Плохой выдался день, и ночь началась плохо. Все уже лежали в койках, а он мучился в нижнем белье посредине холодной спальни под пристальным взглядом казарменного надзирателя. Дан сильно замёрз за два часа неподвижного стояния, его била мелкая дрожь. Единственная мысль успокаивала: он победил Радагаста. Совсем паршиво стало после утреннего построения. Капитан Тилло, обходя строй и остановившись возле него, придирчиво осмотрел приведённый заботливыми женщинами-прачками мундир в порядок, оценил живописность побитой физиономии и хмыкнул:

– Хорош, ничего не скажешь. За драку воспитаннику Дагону запрещены увольнения в город ещё на месяц. Остынь немного, забияка.

Как запрещены?! Он же так ждал, он хотел увидеть Отто, он надеялся убраться отсюда навсегда! Все уйдут, а он останется?! Да за что же такая несправедливость?! В довершение раздались сочувствующие вздохи товарищей. Он бы расплакался прямо здесь, но… нельзя. Вместо этого Дан сипло ответил:

– Слушаюсь, господин капитан.

В середине дня вездесущий Равияр, бесконечно сочувствующий своему приятелю, принёс весть, что Радагаста из лазарета отпустили и отправили прямиком в караулку.

– Ему два десятка розог всыпали, – уточнил Равияр и шмыгнул густо облепленным веснушками носом со злорадством. – Он орал как резанный, я слышал. А ты, Дан, молодец, стерпел. Помоги мне с арифметикой на вечерних классах. Ты не переживай, мы из увольнения вернёмся и принесём тебе чего-нибудь вкусненького, верно, ребята?

И отделение мышат дружно закивало. И все ушли, оставив в казарме штрафника.

Поутру в субботний день их выстроил дежурный офицер и распределил хозяйственные работы. Дана назначили в пару к Радагасту. Им приказали перетаскать на хозяйственный двор спиленные с деревьев в парке и наваленные в огромную кучу ветки.

– Всё из-за тебя, малявка, – злился вначале Радагаст, переживая своё поражение и унизительную процедуру в караулке.

– Из-за себя, – зло ответил Дан и принялся растаскивать гору под надзором офицера. Тому приказали новой драки не допустить.

– Мы её до ночи не перетаскаем, – продолжал ныть крысёнок.

– Ну и сиди, ной, если больше ничего не можешь, – отмахнулся Дан.

Он развалил кучу веток и выбрал три самые длинные и прочные на вид. Сбегал на хозяйственный двор и выпросил у недовольного служки моток прочной бечёвки. С её помощью он соорудил импровизированные волокуши. Он видел в Торгенземе, как крестьяне зимой перетаскивали солому и сено. Радагаст сначала недовольно сопел и помогать не спешил, но осознав задумку сообразительного мышонка, тоже принялся вязать узлы. Они навалили на самодельные волокуши чуть не половину веток и вместо лошадей впряглись сами.

– Берись за один конец, – скомандовал Дан, а сам схватился за другой, – и тяни. Так мы закончим намного быстрее, за один раз вон какую гору утащим.

И они поволокли это сооружение по аллеям парка до хозяйственного двора. Дежурный офицер даже рот от изумления открыл, а истопники весело засмеялись:

– Вот так ребятки-жеребятки!

Им с Радагастом понадобилось трижды проделать путь по парку. Правда, и умаялись они прилично, ветки скребли по гравию дорожек, и усилий пришлось приложить немало, зато управились задолго до обеда. Дан ещё заставил Гордона подобрать все, даже самые маленькие веточки. Метлой выправили борозды на гравии и доложили о выполненном наряде. Дежурный офицер глядел с весёлой ухмылкой на то, как маленький, покрытый ссадинами и синяками мышонок бойко командует быкообразным неповоротливым Гордоном Радагастом.

– Ваш малявка далеко пойдёт, – сообщил он капитану Тилло. – Сперва этого дурня отлупил, а нынче на себя работать заставил.

– Вчера даже не пикнул, как дюжину розог ему отсчитали. Упёртый попался на наши головы, – согласился капитан и нахмурился. Ему предстояло возиться с маленьким упрямцем долгие годы. По опыту он уже знал: с такими кадетами хлопот бывает много.

За прошедший месяц Дан успел в составе штрафных отделений перетаскать ветки, вымести два десятка дорожек, погрузить провиант для кухни, выбрать золу из печей и попилить дров. Во время работ он неожиданно обнаружил за кустами клещевины, что росла возле калитки, ведущей в парк, прогнутую балясину на ограде. Из-за прогиба между витыми четырёхгранными прутьями пространства оказалось немного больше обычного. Дан сперва сунул туда голову, а потом протолкнул тощее тело. Теперь у него был тайный лаз за опостылевшую ограду, он мог выбраться за пределы корпуса в любой момент! Он так обрадовался своему открытию, что почти сразу же передумал покидать военное заведение, тем более что жизнь его наполнялась разными интересными моментами. Он обогатил себя знаниями всех хозяйственных служб корпуса, завёл кое-какие знакомства среди кадет старших курсов и обслуги и окончательно помирился с Радагастом. Ничто так не объединяет людей как совместный труд.

Дан вырвался в увольнение только к Михайлову дню. Он даже пританцовывал, пока капитан Тилло выписывал ему заветную бумажку. Теперь и у него был пропуск, дающий право на недолгий отдых. Дан пронёсся по узкому переулку в Пригорье, распугивая коз и сонных ленивых кур, распахнул калитку и с разбегу уткнулся в пропахшую табачным дымом тужурку Отто. С его головы слетела фуражка, а от избытка чувств и радости Дан даже всхлипнул:

– Меня отпустили, Отто, меня наконец-то отпустили!

Отто и сам наскучался.

– Да что ж ты там такого натворил уже, что задержали тебя так надолго? – ласково спросил дядька и погладил мальчика по мягким, уже отросшим волосам.

А потом Дан только ел. Ел и всё-всё рассказывал о своей новой, трудной жизни. За три месяца постоянные физические упражнения и не очень сытная еда сделали его таким тощим, что Отто даже испугался сначала.

– Господи, – причитал он, – отощал ребёнок, одни глазищи на мордашке остались.

Он слушал рассказ мальчишки и бесконечно подливал ему молока, подкладывал белых круглых булочек. Отто сходил в ближайший кабак и принёс жареного цыплёнка и картошки. Яблоки Дан грыз без остановки. Только к позднему вечеру в субботу мальчишка наконец выговорился, осоловел и заснул прямо на диванчике. Отто унёс его в крошечную спаленку и заботливо прикрыл уютным пледом. Дан спал почти полдня, снова ел, а потом отправился к цирюльнику. Капитан Тилло велел подправить причёску. В этот раз уже Дан нёс своему приятелю Равияру кулёк сушёных абрикосов, винограда и два румяных яблока.

– Это ты, Дагон, хорошо придумал, – вгрызаясь в сочный плод, жизнерадостно отозвался Тим, – а то живот-то подвело от казённой еды. Домой меня не пустят, пока я все неуды не исправлю, не повезло.

Глава 2. Когда бывает интересно

Тимоти Равияр умудрился схватить в один из дней шесть «чрезвычайно плохо», причём сразу два по арифметике. Бесшабашного Равияра засадили их исправлять, лишив увольнения, но он очень легко отнёсся к наказанию и продолжил веселиться и развлекаться. А почему бы и нет?

Вся штука заключалась в том, что отец Тимоти Равияра губернаторствовал в Солоне, а у губернатора любимым сыном и баловнем был Тим. Когда воспитанникам первого отделения – мышатам – открыли увольнения, юного Равияра у корпуса всегда ожидал богатый экипаж. Первое отделение завистливо вздыхало, Тимоти Равияр отправлялся в собственный дом, к матери и отцу, а они все, немного побродив по городу, возвращались в корпус. А тут вдруг такая досада! Тим даже собственным ушам не поверил и переспросил у капитана Тилло о возможной ошибке. Но капитан был очень зол на Равияра и пригрозил ему розгами, если тот за ум не возьмётся. А Тим, наскучавшийся без шумных сотоварищей, с аппетитом грыз яблоко и радовался возвращению соседа по казарме.

Они сошлись совсем близко. Их койки стояли рядом, и приятели частенько шептались уже после отбоя. Тим свешивал вечно взъерошенную голову вниз, почти к самому полу, так же поступал и Дан, а шёпот, отражаясь от могучих плах пола, был отчётливо слышен собеседнику. Если бы неунывающий Равияр не сдружился с ним, то жизнь маленького Дагона в первые мучительные месяцы была бы совсем нерадостной. Тим умел не придавать большого значения печалям и неудачам, он всегда чувствовал за спиной любящую семью. Учиться Тиму не нравилось, гораздо веселее было дурачиться и куролесить, придумывать розыгрыши, шутки и проказы. Его не угнетала дисциплина и плохие отметки. При получении очередного «чрезвычайно плохо» Тим задорно шмыгал носом, отчего веснушки на переносице сбегались в коротенькую цепочку, притворно вздыхал и отправлялся озорничать дальше.

Весёлый нрав Равияра оказался по душе не только Дану, но и Артуру Лендэ. Тому самому, который первое время виделся невыносимым зазнайкой. На самом деле, за такой маской Артур прятал крайнюю степень стеснительности. Он очень боялся выглядеть в глазах приготовишек и старших кадет глупым и неумелым, предпочитая разговаривать немного и отмалчиваться, скрывая свои тревоги, трудности и переживания. Его, как и остальных, пугала жёсткая дисциплина, система наказаний и высокие требования преподавателей к ответам и задачам. Самым большим его страхом было публичное порицание, наказание или выставление на всеобщее обозрение и посмеяние. Поэтому, когда подобное вдруг случилось с Дагоном, вся его натура содрогнулась от ужаса и переживаний за невезучего товарища. Неожиданно в нём проступило уважение и интерес к самому маленькому в их отделении кадету, который смог воспротивиться допущенному по отношению к себе унижению и вышел победителем из стычки с рослым гардемарином. За такой поступок, разумеется, уважать следовало. А уж когда маленький Дагон победил грозу всей «мышиной норы» Гордона Радагаста, пугавшего малышей своей силищей, то Артур не смог скрыть симпатий, а после наполнился уважением, наблюдая, как Дан стоически перенёс жестокое наказание.