Наталья Горбаневская – Мой Милош (страница 6)

Чтоб слушать нам мужицкую капеллу, — Есть меланхолия в такой судьбе. Но одиночество в глуши заморской Не лучше – разве что для честолюбья. Извечен птичий крестик на снегу. Не ранит время и не исцеляет. В окно к Вежинскому заглянет сойка, Сестрица голубая прикарпатской. Такою-то ценой платить придется За юность – за вино и за весну.[14] Такой плеяды не было вовеки. Но в речи их поблескивала порча. Гармония у них пошла от мэтров. В их обработках не было помину О гомоне сыром простых вещей. А там бурлило, там бродило глубже, Чем достает отмеренное слово. Тувим жил в ужасе, смолкал, кривился С чахоточным румянцем на щеках. И, как позднее честных коммунистов, Он искушал тогдашних воевод. Закашливался. В крике был второй, Замаскированный: что общество людское Само уже есть чудо из чудес, Что мы едим, и говорим, и ходим, А вечный свет для нас уже сияет. Как те, что в радостной, пригожей деве Скелет узрели, с перстнем на фаланге, — Был Юлиан Тувим. Поэм он жаждал. Но мыслил он – как рифмовал, банально, Истертым ассонансом прикрывая Видения, которых он стыдился. Кто белою рукою в этом веке Усеивает строчками бумагу, Тот слышит плач и стук несчастных духов, Закрытых в ящике, в стене, в кувшине И тщащихся дать знать, что их рукой Любой предмет из хаоса был добыт, Часы тоски, отчаянья, муки В нем поселились и уж не исчезнут. Тогда пугается перо держащий, Неясное питает отвращенье, Былую ищет обрести невинность, Но ни к чему рецепты и заклятья. Вот отчего младое поколенье Умеренно любило тех поэтов, Им почести воздав, но не без гнева. Оно с тех пор программно заикалось: Заика-де высказывает смысл. Не в милости у них был и Броневский, Хоть что-то – необузданно, подпольно — Слагал в стихи для пролетариата. Однако дубликат Весны Народов — В конце концов такое же бельканто. А им мерещился Уитмен новый. В толпе извозчиков и лесорубов Он превращал бы повседневность в солнце. Вибрируя в рубанках и долотах, На всю-то он вселенную сиял бы. Авангардистов было очень много. Достоин восхищенья только Пшибось. В труху распались нации и страны, А Пшибось тем же Пшибосем остался. Ему безумье сердца не изъело. По-человечески его легко понять.