Natalya Fox – Сердце Аляски (страница 3)
Первое, что она увидела, проморгавшись от ледяной резкости, – гигантское граффити. Ворон. Распластался по бетонной стене, перья чернее ночи, клюв раскрыт в беззвучном крике. Тот самый символ, что Итан в бреду выводил пальцем на влажных от пота простынях. Логотип «Кроули Индастриз».
Повсюду: на бейджах, мониторах, мусорных баках. Всепроникающий, как проказа. Они здесь. Повсюду.
Что-то коснулось её ноги, зашуршало по льду. Взгляд опустился вниз. Скомканный листок, вмёрзший в землю у самого трапа, трепыхался на ветру, будто живой. Она нагнулась, отдирая бумагу от наста – пальцы в перчатках закоченели так, что почти не слушались.
Тот же почерк. Тот же дрожащий нажим. Но теперь Эмили узнала его – это был почерк Итана. Она видела его сотни раз в дневниках, в записках, оставленных на столе. Как такое возможно? Итан мёртв. Он не мог оставить записку здесь, в Номе, в момент её прилёта.
Она развернула листок. На нём значилось:
Бумага была сухой. Ни следа влаги, хотя лёд вокруг неё оплавился ровным кругом – будто листок выпал из раскалённого воздуха и вплавился в мерзлоту. Эмили уставилась на буквы, не веря глазам. «С.»… Саманта? Сестра? Или… «Спящий»? А может, та девочка из Алеппо, которую она не смогла спасти? Нет, ту звали иначе.
Она сунула записку в карман, чувствуя, как внутри поднимается глухая, липкая волна – не страха. Понимания. Что-то здесь было не так. Мир сошёл с ума, или она сама сходила с ума от горя.
Ловушка? Пальцы нащупали в том же кармане холодный, отполированный камень. Обсидиановый наконечник стрелы. «Ключ от правды», – писал Итан. «Найди Джейка».
Она сжала наконечник. Камень был ледяным, но под пальцами – там, где обсидиан стачивался в остриё, – пульсировало слабое, ритмичное тепло. Будто внутри билось крошечное сердце.
Выйдя из здания аэропорта, она поймала себя на мысли, что всё это слишком складно. Записка, появившаяся из ниоткуда, точь-в-точь его почерк. Будто кто-то (или что-то) вело её, подсказывало путь. Она не верила в судьбу. Но, оглядываясь на свою жизнь – Сирию, смерть Итана, этот ледяной край, – начинала сомневаться. А что, если мир устроен сложнее, чем ей казалось? Что, если смерть – не конец, а только начало другого разговора?
Деревня Воронья Скала встретила её не холодом – ледяным молчанием. Оно висело в воздухе, гуще снега. Ни души. Лишь дымок из одной трубы – жидкий, неохотный, будто печь топили через силу.
На единственной улице она чувствовала себя выставленной на всеобщее обозрение. Чужеродный, хрупкий организм под микроскопом враждебной, незнакомой среды. За плотными занавесками, ей чудилось, за ней следят десятки глаз. Осуждающих. Враждебных.
Проводник – толстый мужчина в меховой парке, от которой тянуло оленьим жиром и застарелым потом – вышел из здания, похожего на барак. Бросил на неё короткий, оценивающий взгляд, полный неприязни. Молча сунул в руку холодный ключ и смятый клочок бумаги с номером.
– Домик в трёх милях к востоку. Джейк подъедет.
– Подъедет? Когда? – голос прозвучал хрипло, неестественно громко в этой давящей тишине.
– Когда подъедет. – Флегматично, будто отрезал.
– Как мне туда добраться?
– Пешком. Или жди. – Он уже разворачивался. – Джейк – единственный, кто ещё водит к тем руинам. Больше никому ты не нужна. И он тоже придёт только из-за долга.
– Какого долга? – крикнула она вдогонку.
Мужчина остановился, не оборачиваясь.
– Он обещал твоему мужу. Если что случится – присмотреть. Итан был единственным, кто относился к нему по-человечески. Джейк таких вещей не забывает.
Дверь хлопнула, обдав её облачком ледяной пыли.
Эмили застыла на месте. Итан знал Джейка? Знал настолько, чтобы просить его о защите для неё? Значит, их связь была глубже, чем она думала.
Она ждала внутри, у заиндевевшего окна, протирая ладонью запотевшее стекло. Час. Два.
Стужа всё равно пробиралась сквозь щели – умный, безжалостный хищник. Мысли стыли, превращаясь в тяжёлые, неповоротливые глыбы. Руки сами обхватили тело, пытаясь согреть пустую, ноющую впадину под рёбрами. Эта поза – защита того, чего уже нет – выдавала её с головой.
Зачем я здесь? Что я ищу? Готова была проклясть этот Север, Итана, себя. Наконечник в кармане пульсировал ровно, успокаивающе. Будто напоминал: ты не одна. Ты обещала.
Вдали показалась точка. Точка росла, превращаясь в тень, а тень – в собачью упряжку. Сани скрипели по насту, собаки дышали паром, и их дыхание было единственным звуком в этом мёртвом мире.
– Вы опоздали на три часа! – крикнула она, выбегая на крыльцо, и голос сорвался, дрожа от холода и ярости.
Возница резко дёрнул поводья. Собаки встали, поджав хвосты. Он медленно повернул голову. Капюшон сполз, открыв лицо, вырубленное топором из гранита: скулы, обветренные до черноты, шрам через бровь, глаза цвета зимнего неба перед снегом.
– ᐃᓄᒃᑎᑐᑦ ᓇᓗᓇᐃᖅᓯᖁᓯ! – рявкнул он, но Эмили не поняла слов. Интонация была ясна: «Чужачка. Обуза. Проклятье».
Он окинул её взглядом охотника – тяжёлым, оценивающим, лишённым даже капли тепла. Скользнул по городским сапогам, не приспособленным к этому снегу, по лицу, искажённому холодом и гневом. И в этом взгляде, помимо презрения, мелькнуло что-то ещё. Усталое. Затаённое.
Он заметил, как её пальцы судорожно сжали амулет на груди – медвежий коготь с едва заметной трещиной. Уголок его рта дрогнул в ухмылке, лишённой тепла.
– Выжили. Повезло.
Он швырнул её чемодан в сани.
– На восточном маршруте сегодня нашли растерзанные нарты. Волки. Или не совсем. Не время для героизма. Особенно для чужаков.
Его взгляд на миг задержался на её животе – будто читая историю недавней утраты. И в глубине его глаз на долю секунды мелькнул отблеск собственной, выжженной боли.
Когда они тронулись, Эмили вцепилась в обледеневший борт так, что хрустнули пальцы. Каждый ухаб отзывался в копчике тупой, ноющей болью. Собаки бежали, оставляя за собой облака пара. Холодный воздух резал лёгкие – не как лезвие, лезвие острое, а как ржавый, зазубренный край консервной банки.
Пейзаж проплывал мимо: бесконечные белые равнины, скелеты чёрных, обледеневших деревьев. Всё это давило, внушало чувство ничтожности.
Именно тогда она заметила.
Его тень, падавшая на снег, удлинилась неестественно. Тянулась за санями на десятки метров – жидкая, чёрная, не хотела отпускать.
Эмили обернулась – сердце заколотилось о рёбра. Позади, у брошенного бульдозера, трепыхался на ветру брезент. Ничего. Никого.
«Паранойя», – прошептала она, сжимая в кармане наконечник. Но камень отозвался учащённой, тревожной дрожью.
Она вгляделась в бульдозер внимательнее. Ржавая машина стояла на обочине, полузанесённая снегом, но брезент – ярко-синий, неестественно чистый для этой грязи – трепыхался так, будто под ним кто-то прятался. Или что-то.
Эмили хотела спросить Джейка, но он сидел к ней спиной, и его плечи были напряжены.
Собаки внезапно заскулили, задирая морды к свинцовому небу. Не просто заскулили – они выли, поджимая хвосты. Джейк рявкнул на них, и упряжка на мгновение вышла из повиновения, вильнула в сторону, едва не опрокинув сани.
– В городе, наверное, каблуки носите? – он не обернулся, но голос его прозвучал отчётливо, перекрывая вой. – Тут даже волки зимой поджимают хвосты. А вы приехали сюда, как на экскурсию.
Ярость – горькая, живительная – хлынула в голову.
– А вы всегда так… дружелюбны с теми, кто носит это?
Голос её дрожал, но не от страха. Она вытащила амулет – медвежий коготь в медной оправе, ту самую трещину, что расколола металл в больничной палате.
– Амулет Итана. Тот, что он нашёл в руинах шаманского капища вашего отца.
Джейк резко дёрнул поводья. Упряжка остановилась так внезапно, что Эмили чуть не вылетела вперёд, больно ударившись плечом о борт.
Он повернулся. Его лицо стало маской – не изо льда, из ярости.
– Где взяла? – голос зарычал, низкий и угрожающий.
– Итан говорил, ваш отец… – начала Эмили.
– Мой отец был дураком! – рявкнул он, и его рука молнией вырвала амулет из её пальцев. Шнур впился в шею, обжёг кожу. – Думал, пляски с бубном остановят бульдозеры Кроули. А они… – голос сорвался, ушёл в хрип. – …раздавили его, как куропатку.
Он сжимал амулет в своей огромной руке, и металл жалобно скрипел под давлением пальцев.
– Но он пытался спасти вашу землю! Вашу культуру! – крикнула Эмили.
– Спасение? – Джейк горько рассмеялся. – Видишь?
Он оттянул рукав, обнажив старый, уродливый шрам – не ожог, а клеймо. Выжженный знак: птица с расправленными крыльями.
– Отец выжег мне это. Оберег от злых духов. Говорил, свяжет с духами-хранителями. А когда Кроули поджёг наш дом… – Он замолчал, глядя сквозь неё. – Духи молчали. Или смеялись.
Он дёрнул поводья, и сани рванули с места. Направил их под низко свисающую ветку – Эмили едва успела пригнуться, но удар всё равно хлестнул по плечу, осыпав колючим снегом. Это не было случайностью.
– Дружба здесь – роскошь. Выживание – необходимость. Запомни, Городская.
Домик оказался крошечным, с покосившейся трубой. Словно старая кость, выброшенная на снег. Джейк бросил её чемодан у порога – прямо в сугроб.