Natalya Fox – Сердце Аляски (страница 2)

Это служило ей якорем. Сознание вернулось к ней уже в движении. Как она добралась до больницы – не помнила. Помнила только свой нечеловеческий прилив сил, когда она волокла его к машине, лицо водителя попутного грузовика, его испуганный, растерянный взгляд на завернутое в брезент тело – за перевозку которого она отдала все наличные и своё обручальное кольцо. Помнила бесконечную, укачивающую вибрацию гравийной дороги, которая отдавалась не только тупой болью в пустоте под сердцем, но и спазматической тяжестью внизу живота – зловещим эхом того, что начинало отмирать вместе с её надеждами.

А потом – больница. Свет неоновых ламп резал глаза, отбрасывая резкие, уродливые тени на стерильные, бездушные стены.

Эмили лежала на койке в полупустой палате. Лицо было мокрым от слёз и липкого, холодного пота. Тупая, ноющая боль внизу живота, которую она до этого заглушала адреналином, теперь расцветала во всей своей неумолимой ясности. Она пульсировала в такт сердцебиению, и каждый удар отдавался в паху горячей, тянущей волной. Физическое и нервное истощение добили её окончательно.

Она опустила взгляд. Простыня под ней была влажной. Тёмное пятно расползалось между бёдер – медленно, неумолимо, как нефтяное пятно по воде.

– Нет, – прошептала она одними губами. – Нет, нет, нет…

Она попыталась сесть, но резкая боль скрутила внутренности, выжав из горла сдавленный стон. Рука сама собой легла на низ живота – туда, где ещё несколько часов назад, сама того не зная, она носила под сердцем крошечную, не успевшую даже забиться как следует жизнь.

Когда это случилось? Когда я её потеряла?

Память услужливо подсунула картинку: тряска в грузовике, каждый ухаб, каждый толчок – и эта тянущая, ноющая боль, которую она списала на усталость, на стресс, на всё что угодно, только не на правду. Она сжималась внутри, пытаясь защитить то, о чём даже не знала, а тело кричало, а она не слышала.

– Глупая, – выдохнула она. – Какая же я глупая.

В висках застучало. Мысли путались, натыкались друг на друга, как слепые котята. Ребёнок. У меня был ребёнок. Наш ребёнок. Итан… он даже не узнал.

Она вспомнила: две недели назад, лёгкое головокружение, тошнота по утрам – она списала на нервное, на недосып, на дурацкие консервы. А ведь должна была знать. Врач, чёрт возьми, должна была знать!

Внутри, там, где только что пульсировала боль, образовалась пустота. Ледяная, всепоглощающая. Она засасывала в себя всё: страх, ярость, саму память о счастье. Осталась только горечь – едкая, как желудочный сок, поднимающаяся к горлу.

Не уберегла. Ни его, ни ребёнка. Ничего.

Она судорожно сжала амулет на груди – медвежий коготь в медной оправе, тот самый, что сняла с шеи Итана перед тем, как завернуть тело в брезент. Металл впился в ладонь до крови, и сквозь пелену слёз она услышала тихий, сухой щелчок. Тонкая, как волос, трещина рассекла оправу.

Эмили уставилась на неё, не понимая. Амулет отца Джейка, который Итан носил как талисман, – и теперь он треснул. В тот самый миг, когда внутри неё что-то безвозвратно сломалось.

Первая плата духов? – мелькнула дикая, неуместная мысль. – Или просто горе, выжигающее душу дотла?

Дверь открылась, и вошёл врач. Его лицо было маской профессионального спокойствия, но в уголках глаз таилась усталая скорбь человека, который слишком часто сообщает плохие новости.

– Миссис Картер… – начал он мягко, – я очень сожалею. Результаты анализов…

Она перебила его. Голос прозвучал хрипло, чужим, вымороженным тоном:

– Я знаю. Я потеряла ребёнка.

Врач запнулся, удивлённый её прямотой. Потом кивнул и положил руку ей на плечо. Жест был профессионально-отстранённым, но сквозь тонкую ткань больничной рубашки Эмили почувствовала тепло его ладони – единственное тепло во всей этой ледяной палате.

– Беременность была на очень раннем сроке, – сказал он. – Примерно пять-шесть недель. Стресс, травма, интоксикация… организм не справился. Мне очень жаль.

Слова врача пролетели мимо, не задевая сознания. Потом упали вглубь, как тяжёлые булыжники в тёмную воду, и только тогда калейдоскоп воспоминаний взметнулся вверх.

Её тайная улыбка неделю назад, когда она впервые заподозрила, но побоялась проверить. Просчёт бюджета на детские вещи в старом блокноте, который она делала машинально, ещё не веря до конца. Мгновенная мысль «как ему сказать?» – в тот самый момент, когда дверь трейлера открылась и она увидела его лицо, серое от боли и потери крови. А потом – ничего. Пустота.

Эмили закрыла глаза. Слёзы всё ещё текли, но она их уже не чувствовала. Внутри, там, где только что разрывалась боль, теперь зияла чёрная дыра. Она засасывала всё – надежду, любовь, будущее. Оставляла только одно: холодную, стальную ярость. Ярость против тех, кто это сделал. Против «Кроули». Против всего мира, который позволял таким, как они, существовать.

– Я хочу забрать тело мужа, – сказала она, не открывая глаз. Голос прозвучал ровно, будто речь шла о заказе такси. – Для похорон.

Врач помедлил.

– Миссис Картер, процедура вскрытия ещё не завершена. По закону…

– Мне плевать на закон.

Она открыла глаза и посмотрела на него в упор. Врач отшатнулся – так много было в этом взгляде вымороженной, пугающей решимости.

– Он не будет лежать на холодном металле, пока какие-то бюрократы решают, кому принадлежит его тело. Я хочу забрать его сейчас.

– Это невозможно, – мягко, но твёрдо сказал врач. – Вскрытие обязательно при таких обстоятельствах. Мы должны установить точную причину смерти.

– Я знаю причину, – Эмили села на койке, игнорируя резкую боль внизу живота. – Его убили.

Врач побледнел.

– Простите?

Она не ответила. Просто протянула руку и взяла со столика свои вещи. Свитер Итана, его дневник, обсидиановый наконечник. Пальцы сомкнулись на холодном камне, и он отозвался слабой, успокаивающей вибрацией.

– Оформите выписку, – сказала она. – Я улетаю первым же рейсом.

Дверь больницы захлопнулась за её спиной, отсекая стерильный свет, запах антисептика и тупое, нудное бормотание администраторов. На улице было темно. Холодно. И тихо – так тихо, что собственные шаги по замёрзшему асфальту казались кощунством.

Эмили остановилась на крыльце, вдохнула морозный воздух полной грудью. Лёгкие обожгло, но она не кашлянула. Просто стояла и смотрела в чёрное небо, где не было ни одной звезды.

В кармане, там, где лежал дневник Итана, что-то шевельнулось. Она сунула руку и нащупала листок: с координатами, который нашла в его рюкзаке. Бумага была тёплой.

Эмили развернула её и перечитала в сотый раз:

«Джейк. Воронья Скала. 64.8372° с.ш., 147.6543° з.д. Он знает. Он поможет». Поможет? В чём? Или – кому?

Она сжала листок в кулаке и зашагала к стоянке такси. Где-то далеко, за краем города, начиналась Аляска. Белая, безмолвная, полная тайн, которые стоили жизни её мужу. И её ребёнку. Нашему ребёнку, – поправила она себя, и это слово полоснуло по сердцу острее ножа.

В машине она сидела молча, глядя в окно на проплывающие мимо огни. Водитель что-то говорил, но она не слышала. Перед глазами стояло другое: маленькая комната в Алеппо, девочка с игрушечным кроликом, её беззвучный шёпот: «Ты выбрала войну вместо нас».

– Я выбрала, – прошептала Эмили в ответ, и стекло запотело от её дыхания. – И теперь доведу её до конца.

В памяти всплыла фотография, которую она хранила в бумажнике все эти годы: та самая девочка, улыбающаяся, несмотря на войну. Эмили тогда поклялась себе, что сделает всё, чтобы такие дети не страдали.

Она вспомнила те дни: бесконечные операции в подвалах, запах крови и хлорки, крики матерей. Там, под обстрелами, она научилась не бояться смерти и принимать невозможные решения. Тогда ей казалось, что после Сирии её уже ничем не удивить. Ошиблась.

Аэропорт Анкориджа встретил её гулом голосов, лязгом чемоданов и равнодушным светом неоновых ламп. Эмили купила билет на первый же рейс до Нома – маленького городка на западном побережье, откуда начиналась дорога в «Воронью Скалу». Денег едва хватило.

В зале ожидания она сидела, вцепившись в рюкзак, и смотрела, как за стеклом разгружают багаж. Мимо сновали люди – весёлые, озабоченные, сонные. Для них этот день был просто днём. Для неё – днём, когда она похоронила двоих.

Двоих, – повторила она про себя, и это число показалось ей чудовищным. Она даже не знала, мальчик это был или девочка. Не успела узнать. Не успела ничего.

Рука сама собой легла на живот. Там было пусто. Холодно. Мёртво.

– Посадка на рейс до Нома объявляется у выхода номер три, – прошелестел динамик.

Эмили поднялась. Ноги были ватными, голова чугунной. Она шагнула к выходу, чувствуя себя не живым человеком, а тенью, которая почему-то ещё движется.

В самолёте она сидела у окна, и когда лайнер оторвался от земли, прижалась лбом к холодному стеклу. Внизу уплывали огни Анкориджа – последний островок цивилизации перед белой пустыней.

– Я вернусь, – сказала она вслух. – Я вернусь и заберу всё, что вы у меня отняли.

Самолёт нырнул в облака, и мир за иллюминатором исчез.

Дверь открылась с шипящим звуком. Не холод – ледяной водопад, острый и сухой, вонзился в лёгкие, выжег слёзы из уголков глаз. Ступив на трап, она услышала, как резиновая подошва скрипнула иначе – по-северному, с хрустом обречённости. Воздух вонял железом, выхлопами и чем-то незнакомым, первозданным – запахом вечной мерзлоты, который не выветривается никогда.