Natalya Fox – Морская Душа (страница 2)

– …Граф де Вильнёв не шутит, – проскрипел один, с силой вдавливая окурок в столешницу. – Говорит, его семья веками охотилась за грузом «Ла Сирены», и что старый затворник с маяка был ближе всех. Карты, расчёты… Всё.

Второй, коренастый, с шрамом через бровь, мрачно хмыкнул:

– Какая разница? – отмахнулся он, отпивая сидр. – Все эти бумажки смоет первым же штормом.

– Разница в том, что новая смотрительница – его племянница. Учёная. Из Парижа. Если она не спустит информацию добром… – первый понизил голос до шёпота, и Элоиза инстинктивно замерла, – …найдут и без неё. У графа длинные руки. И ему не привыкать пачкать их о ржавое железо старых маяков.

В углу, у потухшего камина, сидел древний, как сами скалы, бретонец. Лицо его было похоже на высохшую грушу, а из-под густых седых бровей на Элоизу смотрели два острых, чёрных, как галька, глаза. Он не спускал с неё взгляда, и когда их взгляды встретились, он медленно, почти незаметно, покачал головой. Это был не упрёк, а предупреждение. Или сожаление.

Элоиза вышла на воздух, чувствуя, что стены таверны вот-вот раздавят её. Мимо прошёл рыбак, неся на плече охапку сетей. Его кожа была просмолена и изборождена морщинами, как кора старого дуба. Он бросил на неё беглый взгляд, и в его глазах она прочла то же, что и у железнодорожника: «Ты здесь ненадолго. Ты не выдержишь».

Она выпрямила спину, сдирая с ресниц предательскую влагу. «Нет, – прошептала она про себя. – Я уже сломалась в Париже. Здесь мне нечего терять».

Порт открылся перед ней внезапно – длинный деревянный причал для нескольких рыбацких баркасов, чьи потрёпанные, облепленные ракушками борта покачивались на неторопливых волнах. Воздух здесь был ещё гуще, пропахший дёгтем, смолой, гниющими ракушками и йодистой свежестью отлива.

Среди прочих судёнышек покачивалась «Ласточка» – почтовый катер. На его борту красовалась потёртая, почти нечитаемая надпись. Он выглядел рабочим тружеником: палуба была зачищена до блеска, такелаж аккуратно убран, но следы долгой борьбы со стихией читались в каждой царапине, в каждом сколотом участке краски.

На причале, спиной к ней, стоял человек. Высокий, широкоплечий, в просмоленном дождевике, сидевшем на нём как вторая кожа. Он был склонен над открытым ящиком с инструментами, и его руки – большие, с узловатыми пальцами и впитавшейся в кожу грязью – с точностью хирурга копались в механизме какого-то прибора. Движения его были резкими, экономными и полными скрытой, сдержанной силы.

Элоиза, сделав глубокий вдох, шагнула вперёд.

– Месье Ле Гофф? – голос сорвался на писк. Его тут же заглушил пронзительный крик чайки.

Человек обернулся. Не молодой, но и не старый – где-то на рубеже сорока.

– Ага. Так ты та самая парижанка. Смотрительница, – его голос был низким, хрипловатым. Он окинул её фигуру беглым, безразличным взглядом.

– Элоиза Леруа, – поправила она, чувствуя, как по спине разливается жар раздражения.

– Какая разница, – бросил он через плечо, возвращаясь к своему делу.

– Ваши вещи?

Элоиза молча указала на свой скромный саквояж и тубус, стоявшие на причале.

– Это всё? – Его голос был низким и безразличным. – Ваш тубус размокнет от солёных брызг за первый же рейс. Эти туфли, – он ткнул носком сапога в её городские ботинки, – на мокром камне скользят, как на льду. Каблук сломается, вас волной смоет. Сорвётесь с тропы – искать не стану. Берите тёплое платье, топор, еду. Всё остальное – балласт, который утянет вас на дно.

– Это не балласт! – вырвалось у неё, и голос, к её ужасу, дрогнул, выдав всю накопленную усталость и боль. – Это всё, что у меня осталось.

Он ничего не ответил, продолжая собирать инструменты. Но его движения на секунду замерли, когда она, уже почти без сил, добавила:

– Мне нужно попасть на остров сегодня.

Габриэль резко захлопнул ящик с грохотом, затем окинул взглядом наливающееся свинцом небо и смерил её долгим, оценивающим взглядом.

– Ладно, – буркнул он наконец. – Всё равно везу почту для смотрителя. Теперь это выходит для вас. Море неспокойно, успеем чудом.

Он грузно ступил на борт «Ласточки». Катер уже начал отходить, когда он, не глядя на неё, резким движением швырнул на причал небольшой, туго свёрнутый узел из просмолённой ткани.

– На первое время, – бросил он в пространство. – Пока не научитесь сами. Внутри оказался грубый, но прочный нож в кожаных ножнах, кусок сушёной рыбы и горсть сухарей. Их глаза встретились на мгновение – в его взгляде она прочла не снисхождение, а спрессованную, как старый шрам, горечь человека, которого мир уже успел вышвырнуть за борт.

Катер рывком отошёл от причала, и Элоиза на мгновение потеряла равновесие, едва не упав. Она ухватилась за липкий от солёных испарений поручень.

Сердце бешено колотилось. Не от страха, а от унижения и ярости. «Ласточка» вышла на открытую воду, и её начало покачивать на набирающей силу волне. Ветер, до этого просто пронзительный, стал рвать полы её пальто с такой силой, будто хотел сорвать его с нее. Новые звуки обрушились на неё: навязчивый скрип дерева, ритмичные шлёпки воды о борт, свист ветра в снастях. В горле встал неприятный, тошнотворный комок. Она зажмурилась, сделав глубокий вдох, и приказала себе: «Держаться. Только держаться».

Когда она открыла глаза, то невольно посмотрела на капитана. Габриэль стоял у штурвала, вросший в палубу ногами. Но теперь в его позе не было прежней угрюмой негибкости. Он стоял как неотъемлемая часть этого судна, как продолжение его киля и мачты. Его руки лежали на штурвале нежно, почти ласково, а взгляд был прикован к горизонту, читая его как открытую книгу. В этом человеке, таком грубом на земле, здесь, на воде, была пугающая, почти мистическая гармония.

И тогда он показался из-за мыса, выплывая из пелены морского тумана, как призрак. Остров Эвен. Голая, тёмная скала, вздымающаяся из пены. Ни деревьев, ни зелени – лишь редкие пятна жухлой травы. И на самой его вершине, подпирая хмурое, быстро темнеющее небо, стоял он. Маяк. «Морская Душа». Высокий, стройный, выбеленный до мелового оттенка дождями и ветрами. От этого зрелища у Элоизы перехватило дыхание – от леденящего, физически осязаемого осознания масштаба её безумия.

– К ночи разыграется, – прогремел Габриэль через плечо. – Вам повезло. Успеваем. Первый в сезоне. Познакомитесь.

Его слова повисли в воздухе. Элоиза не ответила. Она не могла оторвать глаз от одинокого силуэта. Этот маяк должен был стать её причалом, её тюрьмой, её спасением. Пальцы в кармане нащупали прохладный металл ключа. Он был твёрдым, единственной точкой опоры в рушащемся мире.

И в этот момент, когда «Ласточка» накренилась на очередной волне, ей показалось, что в одной из узких бойниц в башне маяка на мгновение мелькнул тусклый свет, словно от свечи. Свет был живым, тёплым, приветственным. Но почти сразу же он погас, растворившись в свинцовом сумраке.

Элоиза широко раскрыла глаза, впиваясь в тёмный силуэт башни, пытаясь поймать повторение света. Было ли это? Игра облаков? Отблеск заходящего где-то за тучами солнца? Или на острове, который должен был быть необитаем, всё же кто-то есть? Или… что-то?

ГЛАВА 3. МОРСКАЯ ДУША

«Ласточка» с глухим стуком врезалась в скользкий причал. Габриэль, не говоря ни слова, перебросил канат и намертво затянул его.

– Выходите. Обратный рейс через полчаса. Воздух гудел от низкого давления, предвещая непогоду. Элоиза сделала неуверенный шаг с качающейся палубы. Порыв ветра швырял в лицо колючую водяную пыль.

– Ключ, – Габриэль протянул ей большой, ржавый ключ. – От главной двери. Дядя ваш любил основательность.

– А этот? – не удержалась она, доставая ключ-уточку.

Габриэль скосил взгляд. На его лице мелькнула тень удивления.

– Похож на ключ от служебной двери. Не знал, что Жан его кому-то отдал. «Значит, он чего-то стоит», – промелькнуло у Элоизы.

– До следующей недели. Если не смоет. – Он уже отворачивался, но бросил через плечо: – Кровлю на сарае поправьте. Шифер съехал. И он ушёл, оставив её одну на краю света.

Три дня упорной борьбы слились в одно: шипящие спички, неподатливые поленья, колодец, вырывавший из рук тяжелое ведро. Но к вечеру третьих суток, глядя на ровный огонь в камине, она поняла – остров не сломил ее. Было заключено хрупкое перемирие.

И только тогда она по-настоящему увидела то, что маячило перед ней все эти дни – одинокий силуэт, уходивший остриём в низкие облака. «Морская Душа». Название звучало иначе здесь – не романтично, а как вызов.

Решимость привела её к тяжёлой дубовой двери. Элоиза вставила ключ. Он вошёл туго, со скрежетом. Дверь со стоном отворилась внутрь.

Её ударил в лицо запах – густой коктейль из вековой сырости, остывшей золы и старого керосина. Запах времени, остановившегося в ожидании.

Она переступила порог. Тишина обрушилась на неё, оглушительная своей полнотой. Комната. Массивный стол. Холодный камин. Всё было чисто, но на всём – бархатный слой пыли.

Это не дом. Это скорлупа, из которой высосали жизнь.

Взгляд упал на старую фотографию в потемневшей раме. Она подошла, смахнула пыль. Трое. Молодой дядя Жан. Женщина с нежным лицом. И между ними – девочка с двумя косичками. Она сама.

И тут она заметила: стекло фотографии было чистым, будто его недавно протерли, а на пыльной полке под ней отпечатались четкие следы чьих-то пальцев. Словно кто-то совсем недавно поднял фотографию. Острое, ледяное чувство прошлось по спине. Кто? Нотариус? Но зачем ему трогать фотографию в раме? Или… может, кто-то проверял дом перед ее приездом? Или кто-то другой был здесь до нее? Мысль была леденящей.