Natalya Fox – Голос из прошлого (страница 3)
Он снова нажимает «воспроизведение». Слушает отцовский голос ещё раз. Потом ещё. И ещё.
К четвёртому разу он выучил запись наизусть. Каждую паузу. Каждое дыхание. Каждое слово.
Денис убирает диктофон в карман. Смотрит в черноту за стеклом.
– Я найду их, пап, – шепчет он одними губами. – Клянусь. Я найду их всех.
Рядом всхрапывает во сне соседка в цветастом платке. Где-то в хвосте плачет ребёнок. Стюардессы катят тележку с напитками.
А в груди у Дениса разрастается холодная, тяжёлая ярость. Он никогда не мстил. Никогда не держал в руках оружия. Никогда не думал, что способен на насилие.
Но сейчас, глядя в чёрное окно, он знает: он убьёт человека. Если понадобится – убьёт. Ради отца. Ради правды. Ради того, чтобы этот хриплый, усталый голос на плёнке не звучал впустую.
Самолёт идёт на восток. Навстречу рассвету. Навстречу дому. Навстречу войне.
Внизу, далеко под крылом, проплывает Каспийское море. Чёрное, бескрайнее, равнодушное. Где-то там, на дне, лежат обломки других самолётов и другие правды.
Денис закрывает глаза. Пытается уснуть. Но перед глазами стоит лицо механика в синем комбинезоне – тот старик, что смотрел на борт с такой тоской. И отцовский голос в ушах:
«Они приходили вчера. Спрашивали про документы».
– Я приду, пап, – шепчет Денис в темноту. – Я приду за ними.
Самолёт гудит ровно, убаюкивающе. Где-то в кабине пилоты ведут машину сквозь ночь, не подозревая, что через несколько часов им предстоит схватка со смертью. Где-то в Екатеринбурге спит Нина, не ведая, что её бывший летит к ней с войной в сердце.
А в техническом отсеке, под полом кабины, тикают два маленьких устройства, примотанных изолентой к гидравлике и тросу. И время неумолимо идёт к рассвету.
Глава 3. Башня
Лифт пахнет кофе и чужим потом. Нина стоит, прислонившись спиной к холодной металлической стене, и смотрит, как бегут цифры над дверью. Третий этаж. Четвёртый. Пятый.
Рука сама тянется к шее – проверить, на месте ли птичка. Пальцы хватают пустоту.
Нина опускает голову, смотрит на бейдж. Там, на фото, она улыбается – пять лет назад, когда только устроилась, когда всё ещё было просто. Птички на фото нет. И на шее – тоже.
Забыла. Впервые за пять лет. Шестой этаж. Седьмой. Лифт останавливается, двери разъезжаются с тихим шипением. Коридор залит неестественно белым светом. Где-то звенит чайник, кто-то смеётся. Обычное утро.
В диспетчерском зале уже горят экраны. Вадим Сергеевич сидит за своим пультом, помешивает чай. Увидев Нину, поднимает бровь.
– Опаздываешь.
– На две минуты.
– На две минуты – тоже опаздываешь. – Он отхлёбывает, морщится. – Катя уже всё приняла. Садись.
Нина проходит к креслу. Садится, надевает гарнитуру, пробегает по экранам. Сектор спокойный: пара на подлёте, один на вылете.
Катя оборачивается:
– Привет. Как выходные?
– Нормально.
– А вид у тебя…
– Вид как вид. – Нина резче, чем надо, поправляет микрофон. – Что по погоде?
Катя понимает: лезть не надо. Тычет в экран:
– Гроза с запада. К обеду будет здесь. Пока чисто.
Нина кивает, смотрит на радар. Зелёное, жёлтое, красное. Гроза ползёт медленно, но, верно.
Переводит взгляд на список бортов. Москва, Питер, Сочи, Новосибирск. И вдруг: SU-124. Дубай. Посадка 08:30.
Сердце пропускает удар. Потом ещё один. Дубай. Там он. Там остался. Пять лет назад улетел и не вернулся. Она помнит тот день, как вчера. Стеклянные двери аэропорта, его руку на своей талии, обещание: «Я вернусь через месяц, решим всё». Месяц растянулся на год, потом на пять. Звонки стали реже, потом прекратились совсем. Она не знала, что хуже – ждать или перестать ждать.
– Нина? – голос Кати будто сквозь вату. – Ты чего?
Нина моргает. Отрывает взгляд от экрана. Видит, что Вадим тоже смотрит на неё – поверх пульта, прищурившись.
– Всё нормально, – голос чужой. – Задумалась.
Она поворачивается обратно, тянется к мышке – и вдруг темнеет в глазах. На секунду мир исчезает, остаётся только гул вентиляции и сердце в ушах.
Рука дёргается. Падает на тумблер. Щелчок – и маленькая точка на радаре уходит в сторону.
Нина приходит в себя мгновенно. Пальцы сами корректируют курс. Борт возвращается на линию. Никто не заметил. Кроме…
– Нина.
Вадим стоит за спиной. Смотрит на экран, потом на неё.
– Что это было?
– Ничего. – Голос ровный. – Палец соскользнул.
Вадим молчит. Смотрит долго, слишком долго. Потом переводит взгляд на экран.
– Палец.
– Да.
Он ещё секунду смотрит, потом возвращается к своему пульту. Но Нина чувствует спиной его взгляд.
– Кстати, – Катя понижает голос до шёпота. – Ты видела, кто на подходе? SU-124 из Дубая. Там же этот…
– Катя. – Нина смотрит в упор. – Работаем.
Катя осекается, отворачивается. В зале знали её историю. Знали, как она год ходила сама не своя. И теперь, когда рейс оттуда заходит на посадку, все смотрят на неё.
Нина сжимает зубы. Смотрит на экран. Точка SU-124 ползёт по радару. До входа в зону ещё далеко, но сердце уже колотится.
Слышит, как Вадим перестаёт стучать по клавишам. Мельком оборачивается – он стоит у окна, спиной к залу. Рука трёт левое запястье, где из-под рукава виден край старого шрама.
Странно. Услышав «Дубай», он замер и трёт этот шрам. Будто ждёт чего-то. Будто знает больше, чем говорит.
– Вадим Сергеевич? – зовёт она тихо.
Он не оборачивается. Только рука замирает на мгновение, потом снова трёт.
– Да, – отвечает не сразу. – Слушаю.
– Чай остынет.
Он поворачивается медленно, будто нехотя. Смотрит на чашку, потом на Нину. Взгляд отсутствующий.
– Успею, – садится за пульт.
Нина отворачивается к экрану. Мысли путаются.
Губы пересохли. Облизывает их, глоток воды. Тёплая, противная.