Наталья Долинина – По страницам «Войны и мира». Заметки о романе Л. Н. Толстого «Война и мир» (страница 25)

Чем же плох аккуратный, старательный, очень твёрдо соблюдающий своё представление о долге и чести Берг?

Тем, что его представление о чести и долге бесчеловечно, в нём нет места другим людям. Это обнаружится со всей ясностью гораздо позже, когда наполеоновская армия подойдёт к Москве, и русские купцы, ещё вчера втридорога продававшие сено своим, сегодня будут жечь его, чтобы не досталось врагу; Наташа начнёт выкидывать из подвод вещи всей семьи, чтобы увезти с собой раненых; весь народ – то есть каждый человек! – будет думать н е  т о л ь к о  о  с е б е; но люди, подобные Бергу, останутся собой – и сам он, такой же чистенький, как всегда, будет озабочен покупкой шифоньерочки для своей любимой жены.

Не стану уверять, что Берг когда-нибудь расплатился за то, что жил так мелко и самодовольно. Нет. Он всю жизнь будет чувствовать себя счастливым и таких же вырастит детей; он никогда ни в чём не раскается.

Чацкий был по-своему прав, когда говорил: «Молчалины блаженствуют на свете». Они блаженствуют потому, что их счастье легко достижимо. Да, Берг счастлив. Но ведь это так нетрудно – добиться его идеала счастья!

Вот он сидит, уже полковник, в «чистеньком с иголочки мундире, с припомаженными наперёд височками, как носил государь Александр Павлович», в своём «новом, чистом, светлом, убранном бюстиками, и картинками, и новой мебелью кабинете», рядом красивая жена его в новой кружевной пелеринке, какая была на княгине Юсуповой… К ним съезжаются гости, и Берг счастлив оттого, что «вечер был как две капли похож на всякий другой вечер… всё было, как и у всех», и в серебряной корзинке были точно такие же печенья, «какие были у Паниных на вечере, всё было совершенно так же, как у других».

Этот идеал жизни враждебен Толстому прежде всего потому, что люди н е  д о л ж н ы быть одинаковыми. Стремление быть, как все, рождает мещанина, а мещанство, может быть, самая тяжёлая болезнь общества. Там, где граждане превратились в мещан, останавливается духовное развитие людей и страны, там невозможен прогресс.

Аккуратная и безобидная на первый взгляд психология Берга несёт с собой гибель нравственности. Не спешите смеяться над Бергом – он не смешон, а страшен. И в особенности потому, что его идеал счастья не умер, он есть и сегодня: красивая жена, новенькая с иголочки одежда, квартира – всё, как у других, как у всех… Посмотрите вокруг себя – разве вы не видите людей, замолкающих, как только разговор не касается лично их, истово убеждённых, что главное в жизни – их благополучие и продвижение по службе. Загляните в свою душу – вы уверены, что там не притаился Берг? Кто изгонит его, кто защитит вас от него, если не вы сами?

8. Наташа

Вы помните, как она появляется впервые: «бег… нескольких мужских и женских ног, грохот зацепленного и поваленного стула» – и вот она: «в комнату вбежала тринадцатилетняя девочка, запахнув что-то короткою кисейною юбкою, и остановилась посередине комнаты. Очевидно было, она нечаянно, с нерассчитанного бега, заскочила так далеко».

«Нечаянно, с нерассчитанного бега» она будет поступать не раз, и мы будем всё больше любить её именно за эту нерассчитанность поступков.

«Черноглазая, с большим ртом, некрасивая, но живая девочка», – много раз Толстой беспощадно подчёркнет, что Наташа далеко не всегда красива; она не Элен; она бывает просто дурна, почти уродлива, а бывает прекрасна, потому что её красота – от внутреннего огня оживления, от душевной переполненности, которая не всегда открыта постороннему глазу.

Непрестанно в ней идёт какая-то своя жизнь, и свет этой внутренней жизни падает на Соню и Бориса, отражается в Николае и Пете, радует старого графа, волнует его жену; одна только Вера холодно, раздражённо и благоразумно осуждает Наташу: «Уж я, верно, не стану перед гостями бегать за молодым человеком…»

В тринадцать лет Наташа хочет быть взрослой, как все девочки в тринадцать лет. Она боится упустить что-то из манящей и недоступной жизни взрослых; ей надо скорей, немедленно всё решить и определить.

«– Так кончено?

И улыбка радости и успокоения осветила её оживлённое лицо.

– Кончено! – сказал Борис.

– Навсегда? – сказала девочка. – До самой смерти?

И, взяв его под руку, она с счастливым лицом тихо пошла с ним рядом в диванную».

Так началась её жизнь. В тот же день, во время обеда, «Наташа… глядела на Бориса, как глядят девочки тринадцати лет на мальчика, с которым они первый раз только что поцеловались и в которого они влюблены. Этот самый взгляд её иногда обращался на Пьера…»

Рядом сидит Соня и так же смотрит на Николая – она пронесёт через всю жизнь свою родившуюся в детстве любовь к нему; всё в её жизни будет правильно – слишком правильно и потому бедно. А Наташа, в своих заблуждениях и горестях, не растеряет, а увеличит своё душевное богатство и в конце концов принесёт его тому самому Пьеру, на которого сегодня случайно обращается её оживлённый взгляд.

Она переполнена жаждой жизни – вот в чём секрет её очарования. За один только день своих именин она успевает пережить и перечувствовать столько, что другой девочке хватило бы на полгода. С ней происходит так много событий, потому что она жадно ищет их.

Ещё утром она бегала по дому с куклой и беспричинно смеялась, спрятав лицо в одежде матери. Потом подсматривала и подслушивала разговор Николая и Сони – это нехорошо, Наташа знает, что нехорошо, но не может удержаться – очень интересно! Потом было объяснение с Борисом, и всё решилось навсегда, и это было счастье. За обедом она поспорила с Петей, что при всех взрослых гостях спросит, какое будет пирожное, – и спросила, и пререкалась через стол с самой Марьей Дмитриевной, которой все боятся, а Наташа не боится.

После обеда выяснилось, что куда-то пропала Соня, и Наташа нашла её, плачущую на сундуке в коридоре, и сама, «распустив свой большой рот и сделавшись совершенно дурною, заревела, как ребёнок, не зная причины и только оттого, что Соня плакала».

Вовсе не одна только жизнерадостность переполняет её – и сочувствие, и жалость к Соне, и злится она на Веру, услышав Сонины сбивчивые слова, она сразу догадалась, что не обошлось без Веры, что уж непременно Вера сказала что-то неприятное…

И это умение утешить: «Соня, ты не верь ей, душенька, не верь. Помнишь, как мы все втроём говорили с Николенькой… Я уже не помню как, но помнишь, как было хорошо и всё можно…»

Через несколько минут она уже поёт с братом «Ключ», потом танцует с Пьером, сидит на виду у всех с веером, как большая, – и, забыв в одно мгновенье, что она большая, дёргает «за рукава и платье всех присутствовавших», чтобы смотрели на танцующего папеньку…

Читая о тринадцатилетней Наташе, я всегда вспоминаю другую героиню Толстого – умную, взрослую Анну Каренину, едущую в поезде и читающую английский роман. «Анна Аркадьевна читала и понимала, но ей неприятно было читать, то есть следить за отражением жизни других людей. Ей слишком самой хотелось жить. Читала ли она, как героиня романа ухаживала за больным, ей хотелось ходить неслышными шагами по комнате больного; читала ли она о том, как член парламента говорил речь, ей хотелось говорить эту речь; читала ли она о том, как леди Мери ехала верхом… ей хотелось это делать самой».

Вот это же стремление всё делать самой, чувствовать за всех, всюду поспевать, всё видеть, во всём участвовать – это страстное желание жить переполняет Наташу. Вероятно, от этого она так обострённо чутка: угадывает по интонациям и выражениям лиц то, чего не видят даже взрослые люди.

Когда придёт письмо от Николая, Наташа сразу догадается об этом и вырвет у Анны Михайловны всю правду «с условием не говорить никому.

– Честное, благородное слово, – крестясь, говорила Наташа, – никому не скажу, – и тотчас же побежала к Соне».

Для Сони известие имело свой прямой смысл: Николай был ранен, это горе. Для Наташи горестная сторона только что открылась, но она тут же отмела её: «Немножко ранен, но произведён в офицеры; он теперь здоров, он сам пишет…»

Для неё важно другое – произошло событие: письмо, известие о ране, о производстве в офицеры; а жизнь для неё – это цепь событий, в которых можно участвовать, – неважно, радостные это события или горестные: важно, чтобы они происходили, чтобы всё двигалось и требовало её, Наташиных, усилий…

«– Ты его помнишь? – после минутного молчания вдруг спросила Наташа… – И я помню Николеньку, я помню, – сказала она. – А Бориса не помню. Совсем не помню…»

Как же так? Ведь «навсегда, до самой смерти…» Вот Соня, почти ровесница Наташи, говорит: «Что бы ни случилось с ним, со мной, я никогда не перестану любить его – во всю жизнь» – и это будет правдой. А Наташа так не умеет; ей ещё нужно научиться любить и пройти через горькие ошибки, но зато уж и любовь её будет полной, не такой, как тихая, преданная и бескрылая любовь Сони.

Наташе пятнадцать лет. Она встречает приехавшего в отпуск брата: «…держась за полу его венгерки, прыгала, как коза, всё на одном месте и пронзительно визжала».

«– Голубчик, Денисов! – взвизгнула Наташа, не помнившая себя от восторга, подскочила к нему, обняла и поцеловала его».

Она уже не та девочка с «маленькими ножками в кружевных панталончиках» – взрослый Денисов видит в ней девушку, но девочка живёт в ней и заставляет совершать все эти не светские, не очень приличные поступки: визжать, целовать Денисова и непрестанно смеяться, потому что «она не в силах была удерживать своей радости, выражавшейся смехом». Чтобы доказать Соне свою любовь, она разожгла на огне линейку и прижала к руке. Зная добропорядочную Соню, мы не сомневаемся, что она протестовала и возмущалась, – Наташе это неважно: она не столько доказывает Соне свою любовь, сколько себе – своё мужество.