Наталья Червяковская – Тульпа: Мадрид, рождённый в Риме. Современная проза и поэзия (страница 3)
Его хрупкая двадцатидевятилетняя мать притворно надула губки:
– Отчего же я Средневековье? Уже старуха?
Матвей покраснел, поняв, что сказал что-то не то.
– Да нет, мамуль, ты не поняла! Ты же посередине стоишь: с одной стороны бабуля, с другой – я. Вот ты и есть средние века!
Детская логика непостижима даже для учёных умов – вспомните хоть средневековых схоластов, – и тем забавнее была эта сцена. Посреди всей этой неразберихи мать Уля, находясь меж бабушкой и сыном, с внезапной нежностью подумала: «А у меня, гляди-ка, растёт настоящий интеллектуал».
– А-а, теперь ясно! – рассмеялась Улита.
И её смех подхватили Матвей и бабушка Таня. Затем этот юный философ умчался на улицу – звали друзья.
С тех пор, ожидая своего мальчика, а потом и юношу – со школы, с института – мать и бабушка часто вставали под руку у того же зеркала. И Улита говорила, улыбаясь:
– Ну что, Древние века и Средневековье, скоро наша Новая Эра вернётся домой. Пора стряпать обед.
Они обнимались. Это были самые счастливые времена – когда три поколения, три эпохи, были неразрывно связаны одним домом, одной любовью.
У Улиты с сыном Матвеем был один, сокровенный секрет: он свою маму, особенно когда отчаянно пытался в чём-то помочь, звал не «мама», а «Уля».
– Уля, давай поговорим. Серьёзно. Я вижу пепельницу, полную до краёв. Значит, опять в твоей квартире до самого утра звучала «El Cigarrillo» Аны Габриель? Опять такая ночь? – тихо спросил Матвей, и в его голосе плескалась тревога. – Что снова гложет душу моей прекрасной Ули? Может, стоит подобрать для души другую мелодию? – не унимался её взрослый сын, глядя, как пепел одиночества медленно оседает на всё вокруг.
Она потупила взгляд, и её пальцы слегка дрогнули в его ладонях.
– Просто – мысли разные. Сплин, да цветение лип, наверное… Всё вокруг оживает, а у меня…
– А у тебя – прошлое, которое не отпускает, – мягко закончил Матвей. – Бабушка, её песни, её тоска по южному солнцу, которое ты будто унаследовала вместе с этой кожей и этими глазами. Но, мам, она прожила свою жизнь. А твоя – здесь и сейчас.
Улита попыталась отвести взгляд, но он не отпускал её рук.
– Я знаю, сынок. Просто иногда всё кажется таким… несостоявшимся. Будто я вечно бегу за каким-то идеалом, который сама же и придумала.
– А может, ну их, эти идеалы? – голос Матвея прозвучал не по-сыновьи твёрдо. – Жизнь мимолётна. Отпусти боль. Отпусти бабушку с миром. Она счастлива в своём мире, в своих мечтах. А ты – здесь. Позволь себе влюбиться. Не в призрака, а в себя. В эту жизнь. В меня, своего сына. А может, и ещё в кого-то, если сердце подскажет. Просто открой его – не для страдания, а для света.
Она смотрела на него, и по её щекам бесшумно потекли слёзы – не горькие, а словно оттаивающие.
– Ты стал таким мудрым, Матвейка. Когда это случилось?
– Когда понял, что моя мама – самое прекрасное и хрупкое, что у меня есть, и что её нужно защищать даже от неё самой, – он улыбнулся, стирая слезу с её щеки большим пальцем. – Я не прошу тебя стать другой. Будь собой. Но тем собой, который не боится нового утра.
Улита глубоко вздохнула, обняла его, прижавшись виском к его плечу. За окном шумели липы, и в комнату ворвался свежий ветерок, разгоняя запах пепла.
– Хорошо, – прошептала она ему в грудь. – Попробую. Обещаю. А ты… ты и есть моя самая большая любовь. Ты это знаешь?
– Знаю, – кивнул он, целуя её в макушку. – Но миру нужна и твоя. Давай сегодня просто позавтракаем? Я куплю тех круассанов, которые ты любишь, и свежих ягод. Без мыслей о прошлом. Только о вкусном кофе и о том, какое солнце за окном.
Она откинулась, посмотрела на него сияющими, ещё влажными глазами и кивнула. В этом кивке была усталая покорность, но уже и твёрдое решение.
– Давай. Только дай я сама приготовлю кофе. Мой знаменитый эспрессо, от которого, как ты говоришь, просыпаются даже соседи.
– Это то, что нужно, – рассмеялся Матвей, поднимаясь. – Буду ждать на кухне. И… мама?
– Да, сынок?
– Я очень тебя люблю. Именно такую. Со всеми твоими ночами и утренними слезами. Просто хочу, чтобы ты и сама себя полюбила. Хотя бы наполовину так же сильно.
Он вышел, оставив дверь приоткрытой. Улита провела ладонями по лицу, смахнув следы сна и грусти. Потом подошла к окну, распахнула его настежь. Воздух, напоенный липами, ворвался в комнату, окончательно растворяя духоту вчерашней ночи. Она сделала глубокий вдох, и ей показалось, что в груди что-то щёлкнуло, словно давно заржавевший замок. Не счастье, нет. Но – возможность. Возможность нового дня.