Наталья Червяковская – Сорок девять граней смысла: обо всём и ни о чём. Современная проза и поэзия (страница 6)
Мы просим: «Выключите эту быль вы!»
Но нам уже её нечего сказать.
И нет ручья, что пески омывал внутренние,
И нет секрета, что хранила ночь.
Лишь шелестит на ветру рецепт старинный,
Который нам уже не поможет.
И посылает вежливо в аптеку
На три весёлых буквы бытия.
Мы медленно бредём, уже не как реки,
К сияющим дверям, теряя имена.
Мята
У старой калитки, в рассветном покое,
Где небо с землёй слилось голубое,
На нитях незримых, среди сонной травы,
Горят изумруды холодной росы.
Там мята у края живого ключа
Трепещет, дыханьем прохлады луча,
И звонкая влага, дробясь о камни,
Даёт усталому сердцу спасенье.
Там пчёлка, хмельная от летнего зноя,
В ворсинках несёт золотое, живое,
А ветер листвою смывает печаль,
Уносятся мысли в прозрачную даль.
И кажется – мир обновляется снова,
В кувшине звенит ледяная основа,
И маминых рук осторожный порыв
Смягчает палящего лета прилив.
Я помню тот пряник, воздушный и сладкий,
И чай с терпким духом лесной лихорадки,
Где капля за каплей – целебный настой —
Мешался с домашней, святой простотой.
То детство осталось в звенящем потоке,
В зелёном, неспешном и ласковом соке,
Оно не подвластно течению годов,
Живёт в шелесте родных берегов.
И в мамином смехе, за кухонной дверью,
В её безграничном и тихом доверии,
Таится бессмертной любви аромат,
Которым ухоженный светится сад.
Пусть время стирает черты и границы,
Но мята глядит сквозь прикрытые спицы,
И в зеркале глаз моих – тот же покой,
Навеки омытый прохладой речной.
Сплелись воедино и горечь, и нежность,
Разлуки печаль и небес безмятежность.
Как трепетный лист на раскрытой ладони,
Душа замирает в молитвенном звоне.
Там мамочка – вечно в сиянии строк,
Где вьётся у дома хмельной стебелёк,
Где в запахе пряном, в заветных краях,
Любовь расцветает в зелёных глазах.
Липа
Тот давний завязь-июнь, медовый и тягучий,
Застыл в душе моей, как в янтаре пчела.
Я помню каждый лист и каждый светлый лучик,
Когда под сердцем я сокровище несла.
Там липы юные, почти неосязаемы,
Вставали в стройный ряд, как тонкие мечты,
И мир, до той поры почти не узнаваемый,
Струил в мои глаза дыханье чистоты.
Я – старой памяти бережный хранитель,
И страж тех берегов, где пенился прибой.
Входила крошечная, тайная обитель
В мой мир, что прежде был заполнен лишь тобой.
А липы клейкие ладони расправляли, 
