Шептали нежности, баюкали в тени,
И в недосказанной, безбрежной вертикали
Сливались в вечность те молитвенные дни.
Теперь мой сын идёт по солнечным сплетеньям,
Там, где когда-то я чертила свой узор.
И липы статные, приникнув к поколеньям,
Ведут с ним тихий и серьёзный разговор.
Их кроны мощные вознеслись величаво,
Вобрали шум дождей и горечь зимних вьюг,
Но в этом шелесте – единственное право:
Замкнуть незримый и святой семейный круг.
Когда июнь осыплет медом мостовую
И капля влаги вдруг блеснёт на вираже,
Я вижу сквозь неё – и ту себя, живую, юную,
И всё, что вызрело в стремящейся душе.
Вновь обновляется природы мудрый почерк,
В глазах его – мой свет, и даль, и глубина.
Меж нами – парк и дней немолчный колокольчик,
И лип цветущих золотая тишина.
Иван-да-Марья
Ой, высоко солнце, низко ковыль-трава…
Про любовь былую катится молва.
Под косматой горой, где туманы ложатся в лога,
Заплелась в узелки золотисто-густая тайга.
Там кузнец молодой укрощал раскалённую сталь,
А за речкой девица глядела в безбрежную даль.
Он железо ковал, высекая ударами свет,
Она знала кореньев и трав сокровенный ответ.
Но над ними сплелись из копоти злой заговор,
Мачеха-ведьма внесла на порог приговор.
Ей не в радость любовь, что светлее лесного ручья,
Ей милее кандальная цепь и сухая ничья.
Грянул посох о землю, и небо разверзлось в огне,
Замирая навеки в холодной, немой тишине.
Где кипела работа – теперь лишь недвижный покой,
Стали очи кузнеца синей речною волной.
Его плечи – стеблями, сплетёнными туго в жгут,
Где колосья ржаные на вольном просторе цветут.
А Марья прильнула, укрыв его верным крылом,
Золотым лепестком обернувшись у сердца родного.
Так стоят они в поле, не зная разлуки и зла,
Их одна на двоих колыбельная песня сплела.
Фиолетовый плат – это верность и девичья грусть,
Жёлтый пламень – Ивана мужская, суровая суть.
Их не скосит коса, не погубит лихой суховей,
Ибо нет той печали, что этой любви тяжелей.
Ой, высоко солнце, но ниже – ковыль да бурьян,
В каждом сорванном цвете – Марья и крепкий Иван.
Догорает закат, осыпая их янтарём,
Две души неразлучно сияют в лучах до зари.
И звучит над травой, затихая в вечерней тени,
Сказ о том, как бессмертными стали на свете они.
Шиповник и Мох
Под кожей леса, где смыкались кроны,
Учитель вёл меня сквозь древний сон,
Там, где шиповник рубиновой короной
На острых тёрнах был провозглашен.
Он брал плоды, на солнце налитые,
Сжимал в ладони искры из огня:
«Смотри, мой друг, в них силы золотые,
Что сберегут в ненастье и тебя».
Когда декабрь вдохнёт в лицо простудой,
И серый мрак застелет горизонт,
Ты вспомни блеск осеннего сосуда,
Где жар рассвета спрятан под замком. 
