Наталья Червяковская – Роковая страсть в руках музыканта… моя бездонная катастрофа. Современная проза и поэзия (страница 3)

Все жаждут услышать правду. Где ты настоящая? Везде — это мои слова, они от меня. И нигде — я. Скорее — где он? Его много, но он сокрыт так тщательно. Их много, а истории их — длиною в двенадцать цельных, счастливых лет.

Жалость — оставьте при себе. Человеку даровано высочайшее из чувств — любовь. Здесь для жалости нет и не может быть места.

Белая сирень. Беззвучный музыкант.

Один аккорд на двоих — вечный комплимент.

Не отличить сирень от тишины в ночи,

И душу музыканта — от её души.

Одна суть на двоих, один финал и старт,

Где запах гроздьев белых — это спетая, слепая партия.

И нет меж ними больше никакой границы,

Лишь вечность в переливах лунной вереницы.

Продолжу и скажу одно: берегите то, что есть в моменте, и никогда ни о чём не жалейте. Ибо момент — это щель в полотне Яви, сквозь которую подглядывают иные миры. Я знаю. Я видела.

Это было не во сне. Сон — слишком мягкая перина для таких встреч. Это случилось наяву, в состоянии бдения, на острой грани усталости и ясности, когда мысль замедляется, а чувство обостряется до боли. В тот миг между выдохом и вдохом, когда сердце замирает в пустоте, воздух в комнате сгустился, стал вязким, как лесная смола. И я поняла — я здесь не одна.

Они не являются в сиянии и громах. Они приходят тихо, как смена времени года. Первым явился Велес. Не бородатый патриарх, не лик в обличье медведя или волка. Он — сама тягучая мощь плодородной глины, запах влажного подземелья и зреющих во тьме корней. Он — ощущение, а не лик. Пахло от него не скотом, а глубиной, куда падает семя. И его голос прозвучал беззвучным гулом в костях: «Всё, что ты прячешь во тьму — знание, страх, умершее зерно — всё это моё. И всё оно прорастёт. В свой час».

А за ним, из дрожания солнечного зайца на стене, соткалась Лада. Не улыбающаяся красавица, а сама сила сплетения. Тончайшие нити, тянущиеся от её невидимых пальцев, связывали в единый узел пылинку в луче света, биение моего сердца и далёкий смех ребёнка за окном. Она — не богиня любви. Она — ткачиха самой связи между живыми сущностями. Её присутствие жгло нежностью, от которой хотелось плакать, ибо ты вдруг ощущал, как немыслимо одинок был миг назад, не чувствуя этой всеобъемлющей паутины, что держит мир от распада.

Но самое главное видение пришло с холодком, подкравшимся к вискам. Это были не боги, а Богини. Рожаницы. Три тени у изголовья. Они не судили и не предрекали. Они просто пряли. Одна держала кудель прошлого — тусклую, запутанную, местами оборванную. Вторая — ровную, сияющую нить настоящего, что выходила из её пальцев прямо здесь, из этого дрожащего и бесценного мига. Третья же безмолвно держала в воздухе веретено, на которое нить ещё не намоталась. Будущее. Пустое. Ожидающее.

И в их беззвучном труде крылся весь ответ. Мы кричим о судьбе, молим о вечности, боимся конца. А они просто прядут. Нить прошлого уже не изменить — она груба и узловата от наших старых сожалений. Нить будущего — лишь пустое веретено. Всё, что есть в нашей истинной власти, — та единственная точка, где тончайшая нить настоящего рождается между пальцами второй Сестрицы. Этот миг. Этот вдох. Этот взгляд. Вот и весь клубок.

Берегите то, что есть в моменте. Ибо этот миг — единственная сырая глина в руках Велеса, единственная живая нить в руках Лады, единственная реальность перед лицом пустого веретена Рожаниц.

И никогда ни о чём не жалейте. Сожаление — это попытка грубыми пальцами распустить уже сотканную и затвердевшую часть полотна. Это — кощунство перед пряхами. Прошлое не для пересмотра. Оно — для корней, что кормит Велес. Из его темноты и горечи тянется та самая нить, что рождается сейчас. Отвергнуть его — значит перерезать собственную жизнь.

Они ушли так же тихо, как и пришли. Осталось лишь чувство острой, почти непереносимой ценности обычного: стука клавиш, тепла чашки в ладонях, вечерней тишины в доме. Это и есть сакральное. Не громовые раскаты, а тишина после них. Не лик, а присутствие. Не вечность, а миг, протянутый между тремя пряхами, который и есть вся твоя вещная, осязаемая вечность.

Больше я их не видела. Но знаю — они здесь. Велес — в глубине каждой памяти. Лада — в каждом вздохе общения. Рожаницы — в каждом щелчке часов. Они не требуют храмов. Их храм — природа, внимание, обращённое к текущему мгновению. В нём — вся древняя мистерия. В нём — спасение.

На грани безумия, у самого края обрыва, Где танго вскипает, как чёрный и жгучий свинец, Он ищет в металле остатки живого порыва, Вплетая в гармонику горестный рокот сердец. Мелькают копыта, несётся жокей оголтелый, И финиша лента — как тонкий холодный клинок. А память по телу проходит тропою омелой, Вколачивая в подсознание смертельный урок. Он видит распад и крушение былого кумира, В руках пианиста — лишь медь и полночный туман. Для него эта песня — финал обветшалого мира, Проигранный в прах, фееричный и злой карнавал. «Смотри, — он бросает сквозь выдох надрывный и резкий, — Осталась лишь горечь и прах на остывших губах. Мы — тени, застывшие в этой густой занавеске, Мы — буквы, истлевшие в старых, забытых томах». Но в твёрдых фалангах, привыкших к тяжёлому гнёту, Она не читает ни скорбь, ни прощальный псалом. Для неё это танго — прелюдия к новому взлёту, Крещение страстью, омытой палящим огнём. Она изучает рубцы, как великую карту, Читает по линиям жажду — проснуться и сметь. В её понимании нет места страху и арту, Там только азарт, побеждающий серую смерть. «Por una Cabeza»… Короткая ставка «на скачках», Дистанция в выдох, в один сумасшедший рывок! И пусть оборвётся над бездною загнанный голос, И пусть растоптал вороной драгоценный цветок — Она выбирает падение, как высшее благо, Как право на риск, на безумие, на новую кровь, Пока в этом ритме пульсирует хмель и отвага, Пока сквозь металл пробивается грешная новь. Сжимаются пальцы. Серебряный корпус гармошки Становится центром вселенной в ладонях его. Мы все в этой жизни — всего лишь азартные крошки, Идущие в пламя, не требуя ничего. И если за гибелью снова рождается вера, И если в проигрыше скрыта живая искра — Да будет венчальной и вечной великая мера Того, что мы ставим на кон до хмельного утра.

Песня «Por una cabeza» (музыка Карлоса Гарделя, слова Альфреда Ле Пера, 1935) в переводе с испанского означает «Всего на голову» — то есть на длину головы лошади, отделяющую победителя от проигравшего на скачках. Или же — «Потерявший голову».

О чём же повествует танго — те самые слова, что даны нам, слушателям? О том, что скрыто за звуками, — читай между строк, вслушивайся в тишину между нотами и почувствуй кожей. Там двое танцуют своё танго любви, сплетённое из желаний и страсти, а над ними замирает весь мир и время.

Всего лишь из-за одной головы — из-за этого благородного жеребца, который у самой финишной черты замедляет бег и, возвращаясь, будто шепчет: не забывай, брат, ты же знаешь — в азарт играть нельзя…

Из-за одной головы, из-за минутного увлечения той кокетливой и улыбчивой женщиной, которая, клянясь и улыбаясь, любовью лживой сжигает дотла всё, что было во мне.

Из-за одной головы — все безумства. Её губы, целуя, стирают печаль, укрощают горечь.