Наталья Червяковская – Кайрос: где двое были так отчаянно случайны. Современная проза и поэзия (страница 4)

– «Вейсэ вий»… Зов крови… Малика так сказала. Думал, ерунда. А может, и нет. Не зов даже. Ответственность. Кедьгома. Когда понимаешь, что ты не последний и не первый. Что ты звено. И это звено должно быть крепким, чтобы цепь не порвалась.

Гарай Михайлович говорил на двух наречиях – мокшанском и эрзянском. И пусть их Малика ошиблась, пусть Ясю она учила на эрзя – значит, выучат и мокша. Земля у нас одна, народ один, страна одна. И охватила его тогда такая гордость за невестку и внучку – справятся! Научим, подскажем, сбережём.

Он бросил окурок в ведро, не растёр его каблуком о утоптанную землю возле крыльца – не мусорить же, здесь каждый угол свят.

– Пойдёмте. А то Утяша заругает, что я вас табаком приучил. Скажет: «Эряви паряк» – надо бы бросить.

Они зашли в дом, где пахло свежим ржаным хлебом, тмином и тихой стариной, пропитавшей брёвна. И Гарай Михайлович, проходя мимо тёмного зеркала в сенях, мельком увидел своё отражение – человека в дорогом пиджаке с лицом, начинающим походить на лица предков с пожелтевших фотографий в красном углу. Противоречие это больше не казалось ему раздвоением. Оно было цельностью. Той самой, которую он собирал по винтику всю свою жизнь, как собирает надёжный вагон, способный выдержать любой долгий путь – и в городе, и в поле, и в памяти, что крепче стали.

Давайте вернёмся в тот солнечный день, когда Яся отмечала свой день рождения, и в дом приехала родня. Чуть вполоборота рядом с отцом стояла его младшая дочь, Утяша – сестра Михаила. Женщина лет сорока восьми, она была удивительно похожа на отца тем же миндалевидным разрезом глаз и скулами, но её черты были мягче, округлее. Её тёмные волосы были убраны в элегантную гладкую причёску, а в руках она сжимала огромный букет из осенних хризантем и астр.

– Не ждали? – густым, бархатным басом произнёс Гарай Михайлович, и его голос заполнил прихожую. – Проезжали мимо, думаем, дай заглянем к имениннице. Здравствуй, Малика.

– Гарай Михайлович! Утяша! Да вы проходите, проходите! Как раз к столу собираемся! – воскликнула Малика, отступая и делая широкий, гостеприимный жест.

– Здравствуй, здравствуй, – мягко отозвалась Утяша, вступая в прихожую. – Мы ненадолго, не хотелось проезжать мимо такого дня.

«Шумбрат!» – звонко откликнулась Малика на приветствие родственников.

Это не просто слово – это формула души, целый мир, сжатый в одном звуке мордовской культуры. «Шумбрат!» переводится как «здравствуйте», но суть его глубже перевода. В нём живёт древнее тепло, дар особого, родственного внимания к тому, к кому обращаешься. Оно словно обнимает душу, говоря без слов: «Ты – брат мне. Ты – свой».

– Да что вы, что вы! Очень кстати! – Малика взяла букет, и её лицо озарила искренняя улыбка. И следом добавила.

«Ну да, каких-то шестьсот с лишним километров проехали», – вслух произнесла Малика. «Ну же, проходите, рада вам!»

Миша подошёл к ней – ох, уж эта его любимая «паучиха», ворчит она, отменно. Он взглянул ей в глаза – так же, как тогда, в первый раз, в коридоре офиса его отца, много лет назад, когда только зарождалась их любовь.

Следом в дом вошли Владимир, муж Утяши, крепкий, молчаливый мужчина со спокойным лицом, и их дети. Толик, двадцати четырёх лет, был вылитый дед в молодости – тот же мощный торс и открытый взгляд, только без усов. Ванечка, двадцати шести, стройнее и выше, с интеллигентными очками в тонкой оправе. И, наконец, Кизор. Девушка двадцати двух лет была настоящей красавицей: длинные, иссиня-чёрные волосы, белая, как у Утяши, кожа и яркие, как спелая рябина, губы. На ней было элегантное платье в мордовском стиле – белое, с вышитым красным и чёрным орнаментом по подолу и вороту.

Из гостиной на шум высыпали все. Яся ахнула от неожиданности и восторга.

– Кизка! Ты здесь! Как?!

– Сюрприз от деда, – засмеялась Кизор, раскрывая объятия. – Сказал, нельзя такой день без всей семьи. С днём рождения!

Девушки крепко обнялись, заговорив разом.

Гарай Михайлович тем временем обменялся крепким, молчаливым рукопожатием с сыном.

– Миша.

– Отец. Рад тебя видеть.

– Яся, внучка! – окликнул Гарай Михайлович. – Подойди-ка сюда, малыш.

Она подошла, и он обнял её с такой нежностью, будто бережно принимал из рук судьбы самое дорогое сокровище. – С днём рождения, родная! – голос его звучал густо и тепло, словно лесной мёд. – Какая же ты красивая стала… Совсем взрослая. Двадцать лет… Какое счастье, что ты у нас есть!

– Привет, дедуль! – Яся звонко рассмеялась и прижалась к его щеке, пахнувшей тонким, дорогим парфюмом с нотой можжевельника – он, современный руководитель, давно полюбил эти сдержанные, изысканные ароматы.

– Вот, – протянул он небольшую бархатную шкатулку, а следом – плотный конверт. – Конвертик – чтоб сама выбрала, что душа пожелает. Разберёшься, моя умница. Знаю, разберёшься.

Она взяла подарки, и в этот миг Гарай Михайлович особенно ясно увидел в ней отца – своего сына. Тот же светлый, прямой взгляд, та же упрямая складка у губ. Его прекрасная Яся Михайловна. Кровь от крови, веточка от крепкого мордовского корня, что пустился в рост под городским небом, но сохранил в себе и силу земли, и память о шири полей, и тихую печаль рек.

Яся открыла бархатную шкатулку. На чёрном бархате, словно застывшая паутинка, лежала тончайшая золотая цепочка, а на ней – изящный паук, его брюшко усыпано мельчайшими бриллиантами, холодно сверкавшими в свете комнаты. Она на мгновение замерла, разглядывая ожидаемый и прекрасный знак.

– Тано, паксянь парсте! – тихо и очень серьёзно произнесла она, поднимая на деда глаза, в которых стояли слёзы. Она помнила эти слова с детства, от мамы когда они учили язык: «Спасибо, мой полевой цветочек». Это было больше, чем просто «спасибо». Это было признание корня, нити, что связывала её с ним, с землёй, о которой он иногда говорил с той самой тихой печалью.

– Паук, – медленно проговорил Гарай Михайлович, касаясь пальцем холодного золота. – Он не для страха. Он – мастер. Он ткёт свою нить – крепкую, узорчатую – из самого своего существа. Он терпелив. И всегда при себе свой дом носит. Пусть напоминает тебя обо мне и о нашем роде.

В наших краях, где лес – храм, а река – дорога предков, паук не просто тварь ползучая. Он – Вешавты, ткач мироздания. Восемь его ног – это восемь сторон света, на которые делит мир мокшанское солнце. Его паутина – не сети для мух, а чертог, вытканный из утренней росы и лунного света. Сидит он в центре, будто Мастор-ава в сердцевине мира, чуя дрожь каждой нити. Кто порвёт ту нить со злобой – тому беда. Кто с почтением обойдёт – тому паук счастье сплетёт, узорчатое, как пояс на праздничной рубахе.

Дедушка дарил не просто красивую вещицу – подвеску с пауком, усыпанным бриллиантами. Он вручал ей прекрасную девичью долю, выводил тончайший узор её судьбы. Каждая лапка – шаг, каждый бриллиант – поворот на пути. «Носи, эйкакшонь, – говорил он, кладя цепочку с медальоном в её ладонь. – Он из леса, что за спиной у нас. Он из тишины, что внутри. Свой дом на спине носит, и ты свой носишь – в сердце. Куда пойдёшь, там и корень твой, там и сила. Паук не впустит в дом твой лихое, а удачу, как муху луговую, в сети свои поймает».

Носи его, красавица. Он – оберег, он – моя защита. Ты – как полевой цветок, иль роза юная в саду. Мы любим тебя. И паутина с пауком тебя хранит, несёт удачу и добро. А может, и любовь в сетях серебряных заплетёт – и гость явится в дом твой на рассвете, оставив след на росистой траве. Стежка прямая к твоему порогу будет для него пауком сплетена. Любовь приглашает. Хотя Гарай Михайлович, как и его сын Михаил, не готовы были отдать свою Ясю какому-то ещё человеку. Нет-нет, она их маленький птенчик, рано.

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Прижала шкатулку к груди, а затем осторожно, чтобы не спутать тонкие звенья, надела цепочку. Холодок металла быстро сменился теплом кожи. Паук-оберег устроился у самой ключицы, сверкая при каждом движении. Она взяла деда за руку, и они просто постояли так, в молчании, наполненном пониманием, которое не требовало слов. Конверт с его щедростью лежал на столе, но главный подарок уже висел у неё на шее – и тайный смысл, и открытая любовь.

– Пойдём, дедуль, – наконец выдохнула Яся, улыбаясь своей взрослой, но такой детской улыбкой. – Все гости ждут. И мне нужно всем показать моего нового охранника. – Она дотронулась до подвески.

Гарай Михайлович одобрительно хмыкнул, поправил пиджак и позволил внучке вести себя в гул комнаты, где играла музыка и смех. Он шёл, чувствуя лёгкость, будто передал ей что-то очень важное – не просто драгоценность, а талисман, оберег мастерства и принадлежности. А она, чувствуя вес паучка на шее, шагала твёрже, будто и правда обрела какую-то новую, почти невесомую силу. Яся любила пауков – это была её страсть, и подарок попал точно в сердце её увлечения.

Затем Гарай Михайлович подошёл к Сергею Борисовичу. Два патриарха, две разные судьбы и эпохи, давно нашли общий язык в любви к внучке.

– Сергей, здравствуй. Не стесняем?

– Да что ты, Гарай, всегда рады, – отозвался дед Яси, и в его голосе мелькнула одобрительная искорка. – Чем больше родных, тем праздник краше. Проходи в гостинную.

Утяша, тем временем, вручив подарки и цветы Малике, обняла её за плечи.