Наталья Червяковская – Кайрос: где двое были так отчаянно случайны. Современная проза и поэзия (страница 5)

– Ну как, справляешься? Двадцать лет – это ведь тебе не шутки, мать взрослой дочери.

Утяша резко сменила тему: оставив расспросы о дочери Малики, она внезапно обратилась к разговору о своём старшем брате, Михаиле – муже Малики и отце Яси.

Женщина ласково спросила у Малики: «А что же, сестрица, меж тобой и моим братцем всё ладно да полюбовно?» Младшая сестра Михаила неизменно тревожилась о нём и его жене; ей так хотелось, чтобы в их доме царили мир да согласие. Оба они были ей невероятно дороги.

«Не кручинься, милая, – ответила Малика, и в глазах её мелькнула тёплая искорка. – Между нами всё, как и прежде: мы с ним сражаемся, и любовь наша такова – спорим, миримся, и дышать друг без друга не можем».

«Никак не утихомиритесь?» – выдохнула Утяша, женщина красивая и приземлённая, для которой эти буйные страсти были словно ветер с незнакомой стороны.

«Рановато нам на землю опускаться, – промолвила Малика загадочно. – Мы пока танцуем наш танец на тонком льду, где лебедь белый нежно чёрного лебедя касается».

Утяша мягко улыбнулась. Что подразумевала невестка, ей, простой деревенской душе, было невдомёк. Пусть разбираются сами. Но брата порой ей искренне жаль. Малика это чувствовала, но не отступала. «Мой Миша, может, за это меня и любит», – промелькнуло у неё в сердце, но мысли эти она оставила при себе.

– Справляюсь и с мужем и с дочерью, – с лёгкой дрожью в голосе ответила Малика. – А вы как поднялись всем скопом?

– Папа настоял. «Надо Ясю порадовать», – сказал.

Михаил в это самое время, помогая Ивану снять пиджак, смотрел на этот внезапно разросшийся семейный круг. Его внутреннее напряжение растаяло, уступая место тёплому, плотному чувству общности. Его девочка была окружена не просто любящими людьми, а целым родом, живой историей, корнями.

Все переместились в гостиную. В прихожей осталась лишь Малика и Иван, и оттуда тотчас раздалась её бодрая, звенящая команда:

– Живо руки мыть! Яся, показывай пример! И стол раздвинем. Благо, наготовила впрок. Так и чуяло сердце, так и вещала душа – будут гости, да ещё какие, самые дорогие. Утяша, сестрица, подсобишь?

– Могла бы и не спрашивать, – отозвалось из гостиной добродушное контральто Утяши. – В миг соорудим настоящий пир!

В прихожей замешкался старший сын Утяши, Иван – Ванечкой ласково величала его Малика. Двадцати шести лет, стройный, высокий, в интеллигентных очках с тонкой оправой. Она взглянула на него, и лицо её озарила тёплая, солнечная улыбка.

Малика вспомнила маленького Ванечку, который любил «тюловаться» – он не мог правильно произнести слово «целоваться», только «тюловаться». Ох, уж этот Ванечка, шпион, сдавший все секреты дяди Михаила Ясеньке! Никто тогда не знал, что Яся – это не настоящее имя. Как быстро летит время… Перед ней теперь не тот малыш в колготках, а красивый молодой человек, Иван. Но для Малики он всегда оставался Ванечкой; его она из трёх детей Утяши и Владимира любила особенно.

– Ну, до чего ж хороший! Статный, красивый…

Она прикоснулась губами к его щеке, на миг воскресив в памяти того малыша, что любил ютиться подле неё.

– Здравствуйте, Малика, – произнёс молодой человек, слегка смутившись. – Простите, Малика Сергеевна.

Он всегда с каким-то внутренним трепетом относился к этой женщине, жене родного дяди Михаила. Для него Малика была воплощением немыслимого, почти неземного женского идеала.

– Ну что встал, словно памятник? Проходи, милый.

Вдруг в прихожую вернулся Михаил.

– Всё в порядке? Ну же, проходи, племянник. Совсем взрослый стал, настоящим мужчиной смотришься.

– Спасибо, дядя Миша, – кивнул Иван и направился к гостям.

Миша приблизился к Малике, нежно коснулся пряди её волос.

– Малика, спасибо тебе.

– За что? – тихо спросила она, поднимая на него глаза.

– Я тебе позже расскажу.

– Расскажи, – мгновенно откликнулась она, и в её глазах вспыхнул живой огонёк любопытства, весёлый и немножко игривый.

– Миша мой, не время сейчас для нежностей. Всё потом, – она легонько, едва заметно коснулась его руки – прикосновение было особым, тайным знаком, – и шагнула к порогу гостиной. – Иди уж, хозяин, гостей занимай. Твоя очередь.

– Мой Миша, ещё секунду твоего внимания, – вдруг сказала Малика, стоя за его спиной. – Помнишь, тогда, когда я учила тебя отличать молодой месяц от старого? – спросила она мужа. – Я смотрела в ночное окно и не узнавала свои глаза. Они светились, они были иными. Я была в тебя влюблена, – произнесла Малика.

– А ты в меня была влюблена? – спросил Миша.

– Ты не понял меня сейчас, дуралей, – перебила Малика. – Паучихой меня ты зовёшь, мой Миша. А ведь паучиха – это наша Яська. И в прятки она играет с нами, – не унималась мать.

– Поясни, – сказал отец.

– Глаза у неё горят, как у меня тогда. Я это сразу приметила. И не было никакой презентации… Миша, и кого же прячет наша дочь от нас?

Михаил развернулся. Он разозлился.

– Тише, мой Миша. Наша малышка влюблена – это факт. И, судя по всему, он первый поздравил её с днем рождения. Миша, не выдай меня. Улыбайся гостям. И на Ясю не смотри. Паучиха – не я, а она, наша прелестная малышка.

– Ремня бы ей, – сказал отец.

– Ой ли? – ответила Малика. – Себя вспомни, мой проказник Миша.

И вдруг послышался голос Утяши:

– Хозяева милые, мы вас ждём!

– Миша, иди, займи гостей, я через десять минут вернусь. Ну же, живо! – скомандовала Малика.

– Я с тобой, – резко ответил Михаил.

– Займи гостей. Я – как молния: одна нога здесь, другая там. И уже обратно к вам. Меня начинает изматывать этот вечный день рождения и прятки, – отрезала Малика. Она всегда говорила то, что думала – пусть и колко, зато честно.

– Жду, родная, – мягко отозвался её понимающий супруг.

Малика шагнула на соседний участок – к даче отца, Сергея Борисовича. Она знала: там кто-то есть ещё с вечера. Готовя накануне праздничный ужин ко дню рождения дочери, она сквозь ночное окно заметила жёлтый огонёк такси. И увидела – ясно, до мурашек, – кто из него вышла. Та самая женщина, что шла незримо рядом с ней с самого рождения Малики Сергеевны.

Малике не довелось познать материнской ласки. Её мать, Людмила Константиновна, ушла из жизни, подарив эту жизнь ей, Малике, – её мать подарила Малику её отцу, её супругу Михаилу, её дочери Ясе. Но в её судьбе была другая мама – Вероника Андреевна. Ника, как нежно называла её Малика с самых пелёнок. Эта женщина стояла рядом долгие годы, а потом исчезла. Малика пыталась протянуть руку, удержать, но та отступила в тень и растворилась в ней без следа.

Малика звонила снова и снова, жаждала быть частью её жизни, но Ника отказывалась, твердила, что у неё теперь всё новое: жизнь, семья, любовь. Малика же всегда знала – это ложь. Та просто ушла. Малика выросла, а её отец так и не решился на серьёзный шаг. Она всё понимала, но молчала. Делала вид, что не замечает, не лезет в его личную жизнь, чётко очерчивая границы, как учил её отец с детства: «Полюби себя, Малика. Ты никому ничего не должна». «Никогда не вмешивайся в чужую жизнь», – наставлял Малике её любимый отец. Эти слова, тихие и твёрдые, стали законом её сердца.

Но эти границы, эти замки и ярлыки – часто они были ей во вред. Это была его догма. А у неё, у Малики, было живое, любящее сердце, способное чувствовать и любить эту жизнь. К чёрту все стереотипы. Сейчас, в этой тишине, она была откровенна прежде всего с собой. Да, ей почти пятьдесят. И в любом возрасте пора сокрушить эти проклятые стены.

Малика знала: её отец, Сергей Борисович, всю жизнь хранивший верность образу покойной Люси, матери Малики, все эти годы был связан любовной связью с Никой. И Малика не осуждала: каждый, будь ему двадцать, пятьдесят или девяносто, имеет право на любовь. На счастье.

А два года назад Вероника Андреевна снова вошла в жизнь отца. Ему скоро восемьдесят девять, но Бог наделил его крепким здоровьем и ясным умом. Они общались. В городе она даже жила в его квартире. Они тайно любили друг друга почти полвека. «Как такое возможно? В нашей паучьей семье – всё возможно», – усмехнулась про себя Малика.

Теперь она решила раз и навсегда открыть все карты. Вероника Андреевна – такой же член семьи. Она должна сидеть за праздничным столом, среди родных. Она – её любимая Ника; нежнее человека не было.

Дверь в отцовский дом стояла приоткрытой. У окна, вглядываясь в золотистые квадраты окон дома Михаила и Малики, в уютный мирок их дочери Яси, замерла изящная пожилая женщина – маленькая и хрупкая. Ника. Её тихая, выстраданная победа. Вероника Андреевна. Её ласковые, вечно тёплые руки и огромные, чуть навыкате глаза – из-за них Ника всю жизнь комплексовала, как из-за своего невысокого роста. Она вечно меряла себя образом Людмилы Константиновны, матери Малики, – та будто сошла с экрана старого чёрно-белого кино: осанка, грация, ум. И Малика впитала эту природную гармонию от мамы, которую так боготворила, но, увы, никогда не видела. Но была Ника. И эти самые, чуть выпуклые глаза смотрели теперь на маленькую Лику, на её отца – с такой бездонной, всепрощающей нежностью, что сердце сжималось в груди. Прекраснее женщины, чем её Ника, для Малики в мире не существовало.

– Ника, – тихо позвала Малика с порога.

Женщина вздрогнула и медленно обернулась. В её глазах мелькнул испуг, а затем – тёплая, давно знакомая нежность.