Наталья Червяковская – Кайрос: где двое были так отчаянно случайны. Современная проза и поэзия (страница 2)
Михаил отпустил мысли о Малике и всем сердцем вернулся к образу дочери – своей Ясеньки, свету его очей, единственному и настоящему.
И он понимает, что его внутреннее «нет» – это не про неё. Это про него самого. Про страх опустевшего гнезда, которое уже давно перестало быть гнёздышком, но в котором так привычно и уютно билось его сердце. Про страх оказаться ненужным в новой, взрослой географии её жизни. Про тихую боль от осознания, что самые важные, самые счастливые главы его отцовской книги уже написаны. Остались лишь эпилоги – тёплые и светлые, но уже не сюжетные.
«Нет, – думает он, делая шаг от окна к шумному столу. – Нет, я как отец ещё не готов. Не готов смириться, что моя любимая малышка…»
Девочка его выросла. Повзрослела, расцвела – словно тот самый подснежник в заброшенном палисаднике: тихо, неприметно для глаза, и вдруг – вся в свету, вся в сиянии.
Он мысленно, будто кладя руку ей на плечо, ощущает её присутствие. Она прикрывает своей ладонью его пальцы. Её рука уже не детская, узкая, с аккуратным маникюром. Но прикосновение – то же.
«Нет, – окончательно решает он про себя, представляющий её сияющее лицо. – И ещё раз нет. Не готов. Но я и не должен быть готов. Это же и есть любовь. Когда ты не готов, но всё равно идёшь вперёд. Ради её двадцатилетия. Ради её счастья. Ради того, чтобы это „нет“ тихо растворилось где-то внутри, а на губах осталась только улыбка и простые, такие важные слова: „С днём рождения, дочка. Я так тебя люблю“».
И он произнесёт их. С минуты на минуту.
Яся нервно поглядывала на экран айфона, стремительно шагая по знакомому тротуару. «Опоздаю, точно опоздаю», – бормотала она себе под нос, ловко лавируя между прохожими. Её современный образ был далёк от подросткового бунтарства, но в нём угадывалась та же смелая эклектика матери. Широкие чёрные брюки-кюлоты со стрелками, свободная рубашка из плотного шёлка, заправленная одним боком, и короткий чёрный жакет с геометрическим стёганым узором. На ногах – элегантные лодочки на невысоком каблуке, а в ушах, словно капли ночи, сверкали миниатюрные серьги-гвоздики с чёрным жемчугом. Её красота была удивительным и гармоничным сплавом родительских черт: от отца, Михаила, ей достались скулы, чётко очерченные, почти скульптурные, тёмные, почти чёрные глаза миндалевидной формы и изящные брови, придававшие взгляду глубину и лёгкую суровость. От матери – русская белизна кожи, тонкие, изящные черты лица, пухлые губы и та же солнечная, нежная улыбка, которая смягчала её мокшанскую строгость. Высокая и стройная фигура, сочетавшая мамину грацию и отцовскую статность, двигалась быстро и уверенно.
Волосы Яси были прекрасной данностью природы – густые, послушные, цвета глубокого и сочного брюнета. Они вились сами собой некрупными, живыми волнами. И она выработала для них неизменный ритуал укладки, который не только подчёркивал эту природную красоту, но и являл её характер.
Сначала – тщательно, почти педантично – она проводила ровный пробор. Белая линия бежала от лба к макушке, рассекая тёмную массу на две идеально равные части. Затем каждую половину она собирала в высокий, тугой хвост почти у самой макушки. Здесь вступал в дело бублик – валик из искусственных волос того же оттенка. Хвост пропускался через него, накручивался и аккуратно укладывался вокруг основы, формируя плотный, округлый объём.
Получались два симметричных, пышных пучка, торчащих по бокам, словно ракушки. Их форма была двусмысленной и остроумной. С одной стороны, если смотреть сзади или чуть сверху, они напоминали маленькие, задорные рожки – точно у чертёнка из старинной гравюры, озорного, но милого. Это будто намекало на её внутреннюю искорку, на скрытое лукавство.
С другой же стороны, их чёткий, геометричный силуэт и сама манера собирать волосы, оставляя шею и плечи открытыми, отсылали прямиком к гламуру середины прошлого века. Это была элегантная стилизация под причёски звёзд pin-up и голливудских див 1940‑х – 1950‑х годов, тех самых, что носили Бетти Грейбл или Дорис Дэй, только адаптированные, более сдержанные и современные. Концы волос она не прятала внутрь, а опускала вниз, выпуская два каскада завитков. Они спадали на шею и плечи, смягчая строгость конструкции, добавляя ей мягкости и женственности.
Таким образом, её причёска была хитрой игрой контрастов: строгий пробор против игривых рожек, ретро-форма против живых, неприлизанных волн. Она говорила, что Яся ценит порядок и стиль, но в её душе всегда найдётся место для лёгкой, изящной шалости. Это был не просто способ убрать волосы с лица, а законченный, продуманный образ – одновременно кокетливый и элегантный, закреплявший её неповторимый облик в памяти каждого, кто её видел.
«Миша, успокойся, она успеет к обеду, – голос Малики ровно, но в нём слышалось привычное материнское волнение. – Ты уже десятый раз за последний час спросил, всё ли готово к празднованию и как торт».
«Не могу не волноваться, Малика, – ответил Михаил, и Яся мысленно улыбнулась, представляя, как отец ходит по залу их дома кругами. – Двадцать лет. Это же целая веха».
«Для тебя – веха, а для неё – повод встретиться с друзьями и съесть наш фирменный „Наполеон“. Дыши глубже, мой Миша. Она уже на подходе».
Яся ускорила шаг, слыша этот разговор сквозь приоткрытое окно гостиной, когда подбежала к крыльцу своего дома. Дома, который Михаил построил для них спустя год после долгожданного воссоединения.
Она распахнула дверь, и на неё сразу обрушился шквал голосов, музыки и смеха.
Первой, кого встретила именинница в прихожей, оказался её любимый дедушка – уже глубоко пожилой, под девяносто. Но для Яси он был целой вселенной, отдельной и мудрой, непохожей на мир родителей. Дед делился с ней такими житейскими советами и умениями, какие не дал бы никто иной. Яся его обожала, а он её – свою маленькую котёночку.
«Наконец-то! – сказал дедушка Сергей Борисович. Он обнял внучку, прижимая к себе. – Мы уже думали, твой вечный перфекционизм заставит тебя переделывать весь доклад в институте в свой же день рождения». Скоро начнётся новый учебный год: она пойдёт на третий курс, становясь ближе к мечте о будущем призвании – психиатрии.
Яся решила стать врачом-психиатром. Этот выбор удивил многих, но не смутил её саму. Малика, подумав, произнесла: «Наверное, нам всем этого не хватало – чтобы ребёнок шёл именно своей дорогой». И весь их семейный круг – родители и дед – благословил этот путь с тихим, благородным пониманием.
«Деда, привет, – Яся рассмеялась, целуя его в щёку. – Не доклад, а презентацию. И её уже сдала. Всё, я полностью свободна».
В этот момент из гостинной вышел Михаил. Он замер, глядя на дочь, и в его обычно строгих глазах стояла неприкрытая нежность и гордость.
«Доченька моя, – только и вымолвил он, широко раскрыв объятия. – С днём рождения».
«Пап, – она прижалась к нему, чувствуя знакомый запах одеколона и домашнего тепла. – Спасибо. За всё».
«Иди, мама тебя заждалась у стола с тортом. Говорит, свечи могут сами по себе потухнуть от нетерпения».
В большой гостиной, украшенной гирляндами и фотографиями Яси разных лет, стол ломился от угощений. В центре красовался огромный «Наполеон». Малика, в элегантном платье цвета бордо, подошла к дочери, поправив ей непослушную прядь.
«Прекрасная, как всегда, – тихо сказала мать, глядя на неё. – И очень серьёзная. Устала?»
«Нет, – покачала головой Яся, беря маму за руку. – Просто думала, как быстро летит время. Кажется, вот только вчера мы с тобой шли в кафе в одинаковых рубашках».
– А сегодня ты уже самостоятельная девушка, – улыбнулась Малика. – Но для меня ты всё та же малышка, поправлявшая чокер и показывавшая «викторию» всем прохожим. Иди, задувай свечи. Твои друзья скоро прибудут, вы отбудете от нас, так что сначала – свечи для нас с папой и дедушкой, а потом все остальные.
Сказала она это так твёрдо, что никто не посмел спорить. И тут же рассмеялась. Родные мои… Доченька, папочка… Она целовала пожилого отца, любимую дочь, своего Мишу. Их поцелуй был страстным и долгим.
– Мама, папа, мы с дедушкой всё видим! – воскликнула дочь.
– Ай-яй-яй, какие же вы у меня классные!
И все вчетвером обнялись, смеясь. Михаил подхватил дочь, покружил, потом – любимую. С ней он закружится чуть позднее в ином, медленном танце, но пока – только намёк. Ведь ещё не время, ещё идёт день рождения.
Малика всё понимала. Ей нравился этот её Миша-баловник. Человек, которого она любила безмерно.
Яся подошла к столу под одобрительные возгласы и аплодисменты. Двадцать горящих огоньков отражались в её тёмных, как у отца, глазах, которые в этот момент светились чисто маминой, тёплой и беззаботной радостью. Она сделала глубокий вдох, чтобы загадать желание. Самое главное, чтобы этот миг, это чувство семьи – целой, неразрывной, прошедшей через разлуку и вернувшейся друг к другу – длилось вечно.
Любимый дед, мамуля и отец – пока Яся задувала свечи, каждый произнёс свою тихую проповедь. Вещие, размеренные слова, что стучались в дверь сознания, словно проверенные временем истины. Они возвращали к основам жизни, поднимали тосты с благими пожеланиями. Да, это были истины. Но не для двадцатилетней Яси, прекрасной и юной, чья душа рвалась не к оградам, а к пропастям.