Наталья Червяковская – Часы: прогулка сквозь века, мгновение, длящееся вечность. Современная проза и поэзия (страница 3)
Ответ искала в прошлой жизни – о судьбе своей
Доброе утро, день или вечер, родная моя, – ласково произнёс Роман, будя любимую жену. – Ну же, малыш, просыпайся…
Ксения молчала.
Он, как врач – хоть и врач-рентгенолог, – инстинктивно потрогал её пульс. Она была без сознания. «Что, чёрт возьми, происходит?» – не унималась паника внутри. Молодой человек вызвал скорую, набрал службу спасения, оделся, стремительно собрал её вещи и документы и замер в ожидании помощи, сжимая её холодную руку.
Что могло случиться с ней во сне? Что творилось у него в душе в те минуты – знал один лишь Бог.
Скорая приехала быстро, воем сирены разрывая дневную суету спального района. В уютной квартире засуетились чужие люди в униформе. Роман, отступив к стене, наблюдал, как они ловко, но грубо, перекладывали Ксению на носилки, подключали датчики, нашёптывали друг другу цифры давления и пульса. Его профессиональный взгляд автоматически цеплялся за показания на мониторе, но мозг отказывался их анализировать. Это была не безымянная карточка в регистратуре, не чёрно-белый снимок в луче света. Это была Ксения. Его Ксюша. Её лицо, обычно оживлённое даже во сне, сейчас было странно спокойным и чужим.
В машине скорой он сидел на жёстком откидном сиденье, не сводя глаз с её руки, в которую теперь была воткнута капельница. Холодный пластиковый флакон раскачивался в такт тряске. Мир сузился до этого зыбкого пространства: гул двигателя, резкий запах антисептика, мерцание экрана. Он думал о сегодняшнем утре, вернувшись с дежурства. Застал её за чтением старинного журнала – она снова не сомкнула глаз всю ночь. Нет, она даже не ждала его. Что-то тревожило её в последнее время, что-то – или кто-то – не давало покоя, заставляло искать. В голове у Романа всё кружилось, сплетаясь в тяжёлый, беспокойный клубок. Всё вокруг оставалось прежним. Без намёка, без тени. Как тихий, беспощадный сбой в отлаженном механизме жизни.
В приёмном отделении его оттеснили, засыпав вопросами, на которые у него не было ответов. «Хронические заболевания? Аллергии? Что принимала?» Он, словно на экзамене, тыкаясь в собственные пробелы, бормотал: «Нет… Не было… Не знаю». Её увезли за дверь с надписью «Реанимация», и эта дверь захлопнулась с тихим, окончательным щелчком.
Теперь началось ожидание. Бесконечное, липкое, растягивающее время в резиновую ленту. Он бродил по холодным коридорам, покупал безвкусный кофе из автомата, который не мог проглотить, уставился в экран телефона, не видя его. В голове, предательски чётко, всплывали образы из его практики: томограммы, где чёрное пятно инсульта или опухоли безжалостно пожирало извилины здорового мозга. Он гнал эти картины прочь, но они возвращались, настойчивые и неумолимые.
Через два часа вышел уставший врач, молодой, но с потухшими глазами. Роман вскочил.
– Чья супруга Ксения Сергеевна Молотова? Состояние стабильно тяжёлое. Ввели в медикаментозный сон. Проводим обследование. Предварительно – обширное субарахноидальное кровоизлияние. Причина неизвестна. Нужно готовиться к операции, если найдём источник.
– Шансы? – выдохнул Роман, и его голос прозвучал хрипло и глухо, будто из чужой глотки.
– Оперировать будем, – уклончиво сказал врач, положив руку ему на плечо. – Держитесь. Идите, оформляйте документы.
Роман кивнул, повернулся и пошёл, не разбирая пути. Оформление бумаг стало временным спасением, механической задачей, где можно не думать. Он заполнял графы твёрдым почерком, и каждая буква казалась ему гвоздём, вбиваемым в гроб его прежней жизни. Потом он сел на стул в безлюдном уголке и опустил голову на колени. Тишина вокруг была оглушительной. Он думал о том, как всего несколько часов назад её дыхание было тёплым ветерком у него на щеке. Как её рука лежала у него на груди. Теперь эту руку пронизывали трубки и иглы, а её сознание уплыло в какую-то недостижимую, тёмную глубину. И он, врач, чьи глаза обучены видеть сквозь плоть и кость, был абсолютно слеп. Беспомощен. Один на один с безмолвием, которое могло стать вечным.
Он не заметил, как наступил вечер. Окна в коридоре погрузились во мрак, за стеклами зажглись уличные фонари, отбрасывая на полированный пол длинные, тоскливо-жёлтые прямоугольники. Время в больнице текло по своим, искажённым законам – то растягивалось в тягучую, удушливую бесконечность, то сжималось в один болезненный миг: щелчок открывающейся двери, отрывистые шаги. Роман уже не ходил, а сидел, вцепившись руками в холодный пластик стула, всем существом прислушиваясь к звенящей тишине за дверью реанимации. Каждый звук – приглушённый голос, скрип колёс каталки – заставлял его вздрагивать и замирать, но мимо проходили чужие люди, неся чужую боль.
Он пристроился не у самых дверей реанимации, а чуть поодаль, в глухом углу коридора. Там и замер. В больнице живёт примета – ни врачу, ни родственнику не занимать места на пороге отделения реанимации. Это не просто суеверие, а знание, просочившееся в костяк здания вместе с запахом антисептика и тишиной ночных дежурств. Порог реанимации – не линия на полу. Это плёнка, мембрана, отделяющая один мир от другого. Тот, кто стоит на ней, разрывается. Он становится мостом, а мосты – всегда мишень для сил, что курсируют между берегами.
Говорят, стоя на пороге, ты забираешь дыхание того, кто борется внутри. Ты становишься воронкой, сквозняком в запечатанной комнате, куда может утечь последняя, едва теплящаяся искорка. Или, наоборот, втягиваешь в себя тёмный выдох небытия, ту тягучую холодную субстанцию, что клубится вокруг машин, отсчитывающих ритмы. Ты – нарушитель равновесия.
А ещё – ты становишься видимым. Для тех, кто ждёт в этой зыбкой темноте. Они толпятся у того же порога изнутри, не решаясь шагнуть в свет коридора, или, наоборот, отчаянно пытаясь прорваться назад. Стоящий на границе – как маяк. Он мелькает в их мутном зрении, привлекает внимание. К нему могут потянуться руки, за него могут уцепиться, приняв за проводника. И тогда он унесёт с собой в мир живых не то, что хотел бы. Тень. Шёпот. Неотпущенную боль.
Поэтому и встают в стороне, в глухих углах, прислоняясь к холодной стене. Не преграждать путь. Не становиться шлюзом. Дать тихому движению между мирами течь своим незаметным руслом, не обращая на себя лишнего внимания. Ждать, отвернувшись к окну, в котором темнеет безликий вечер, – это не просто жест отчаяния. Это древний инстинкт: не смотри в глаза тому, что может счесть тебя своим. Не стой на тропе, где ходят не только ноги.
Его навестила сестра Ксении, Марина. Она ворвалась в коридор запыхавшаяся, с заплаканными глазами, обняла его, что-то спрашивала скороговоркой. Роман отвечал односложно, сухими, обрубленными фразами, и вскоре она замолчала, уставившись в ту же роковую дверь. Её присутствие не принесло облегчения, лишь острее подчеркнуло одиночество. Они сидели рядом, разделённые общим горем, но каждый – заточённый в своей собственной, непроглядной клетке отчаяния. Позже она ушла, пообещав вернуться утром, и снова осталась лишь немая белая дверь с табличкой.
Ночью пришёл главный нейрохирург, мужчина лет пятидесяти с усталым, но невероятно спокойным лицом. Он говорил медленно, тщательно подбирая слова, не прячась за стерильностью терминов. Компьютерная томография и ангиография показали аневризму – врождённый дефект сосуда, бомбу замедленного действия, что тихо росла годами и наконец взорвалась. Операция необходима, и как можно скорее. «Мы постараемся клипировать её, пережать основание, чтобы исключить из кровотока. Это сложно, риски высоки, но иного выхода нет». Роман слушал, поддакивал, ставил подпись – и рука его не дрожала. Теперь начиналось настоящее: хирургическое вмешательство. Появилась цель. Чудовищная, да – но чёткая, осязаемая.
Роман сам был врачом-рентгенологом, когда Ксения впервые переступила порог его кабинета для МРТ. Приступ клаустрофобии, смешанный с тёмным, необъяснимым предчувствием, вырвал её из тесного тоннеля аппарата – исследование так и не состоялось. Но в тот сбитый, тревожный миг она встретила своего будущего мужа.
Роман понимал всё с самого начала: и холодный блеск скальпеля предстоящей операции, и призрачные шансы, выцветающие в свете медицинских мониторов. Он, видевший слишком много безжалостных снимков и безрадостных исходов, слишком хорошо читал безмолвный язык диагнозов. И вот теперь в жестокую ловушку страшного вердикта угодила не просто пациентка – его собственная любимая, свет его жизни, пойманная в капкан собственного тела.
Перед операцией ему разрешили на пять минут зайти к ней. Он стоял у койки, глядя на лицо, искажённое трубкой аппарата ИВЛ, на синеватые веки, на хрупкое тело, опутанное проводами и датчиками. Он взял её руку – ту самую, холодную днём, теперь неестественно тёплую от лекарств. «Борись, малыш, – прошептал он, сжимая её безответные пальцы. – Я здесь. Всё будет отлично». Он не знал, слышит ли она, но сказать это было необходимо – последний мост, отчаянно перекинутый в ту непроглядную темноту, где она теперь пребывала. Медсестра мягко коснулась его локтя, и он вышел, ощущая на ладони призрачное, ускользающее тепло её кожи.