Наталья Червяковская – Часы: прогулка сквозь века, мгновение, длящееся вечность. Современная проза и поэзия (страница 2)
– Опять ты не сомкнула глаз, – произнёс он без упрёка, с тихой усталой тревогой.
Его Ксю. Ей было двадцать четыре, но её интересы лежали в плоскостях, давно забытых ровесницами. Она любила старинные журналы, ветхие альбомы с фотографиями незнакомых людей, чьи судьбы растворились в прошлом веке. Порой ему казалось, что она из другой эпохи – будто потерялась в этом шумном, стремительном городе и теперь инстинктивно искала щели, дыры во времени, чтобы вернуться домой. И вот снова она погрузилась в это странное занятие, уйдя в него с самого вечера.
Роман наклонился, поцеловал её в макушку, уловив запах старой бумаги и лёгких духов с нотой фиалки. Взгляд его машинально скользнул по раскрытой странице. Дореволюционный технический журнал. Статья рассказывала о братьях Бутеноп – Иване и Николае, основателях известной московской фирмы, что производила часы и башенные куранты. Но внимание Романа приковала не история успеха, а фотография.
Братья сидели в строгих, но дорогих костюмах, с безупречными бородами и серьёзными лицами. Однако в их глазах, зафиксированных старинным объективом, читалось не просто деловое рвение. Это были взгляды созидателей, мечтателей, смотревших далеко вперёд. Их лица, красивые и в своём роде современные даже сейчас, словно излучали спокойную уверенность в будущем, которое они строили. Лица людей, знавших цену времени – не только в механическом, но и в историческом смысле. Они запечатлели мгновение, но создали нечто, пережившее эпохи.
Ксюша проследила за его взглядом.
– Они ведь не просто часы делали, – тихо сказала она, проводя пальцем по краю страницы. – Они создавали ритм. Для всего города. Чтобы все могли сверять свою жизнь с одним большим циклом. Это же красиво.
Она говорила с тихим жаром, и Роман вдруг понял: её ночные бдения – не бегство. Она искала в прошлом ту самую размеренность, тот ритм, что был утерян в хаотичном биении современного мира. Тот самый цикл, с которым можно сверять собственную жизнь.
Рассвет за окном окончательно победил ночь; медь сменилась чистым золотом, залившим комнату. Свет упал на её лицо и на лица братьев Бутеноп с фотографии. На мгновение все они – она из века двадцать первого и они из девятнадцатого – оказались в одном луче времени, такого же особого и изменчивого, как цвет утренней зари. Роман сел на подлокотник кресла, положил руку на плечо жены, чувствуя под ладонью тонкую шерсть пледа. Молчание между ними было не пустым, а насыщенным, словно страницы того журнала. Он смотрел в окно на просыпающийся город, чей ритм по-прежнему отбивали куранты, созданные теми, чьи лица смотрели на него со стола. И ему вдруг страстно захотелось спать не одному в тихой спальне, а здесь, рядом с ней, пока этот новый день медленно вступает в свои права.
– Малыш, почему ты опять не спала? – спросил Роман, его голос, сонный и тёплый, коснулся её в полутьме утра. – Давай я в душ, а ты мне приготовь завтрак. Как ты умеешь – с любовью, креативом и кулинарной выдумкой. Я возьму тебя в объятия, и мы поспим несколько часов, провалимся в сон. Но знай, малыш: я даже во сне к тебе наведаюсь. Тебе и там от меня не отделаться.
Она коснулась губами его щеки, шёпотом ответив:
– Не очень-то мне и хотелось от тебя отделаться. Иди в душ, а я приготовлю завтрак.
– Может, вместе, малыш? – игриво предложил он.
– Не-а, – качнула головой Ксю, и улыбка тронула уголки её губ. – Я накормлю тебя живо. Возвращайся поскорее.
– Ладно, ладно, вредный ты мой малыш, – сдавленно пробормотал Ромка, уже отступая к двери.
Они были женаты всего третий месяц, и этот молодой доктор рентгенолог всё ещё пребывал в сладкой эйфории медового месяца, будто каждый день был напоён её запахом – ванили, утра и чего-то безвозвратно родного.
На кухне Ксю двигалась легко, почти танцуя. Из холодильника появились яйца цвета летнего солнца, сливочный сыр, пучок зелёного лука и алые половинки черри. На сковороде захрустел хлеб, пропитываясь маслом с чесночным намёком. Пока он подрумянивался, она взбила яйца со сливками, влила их на другую сковородку, и они загустели нежным облаком, в которое она вмешала мелко порубленный лук и кусочки слабосолёной сёмги. Гренки она выложила треугольниками, на каждый – пушистую подушку скрембла, увенчала ломтиком авокадо и розеткой из помидорок. Сверху – щепотка чёрного перца и веточка укропа. Рядом, в высокой прозрачной кружке, уже дымился капучино с сердечком из пенки – Роман обожал, когда она рисует ему эти сердца.
Он вернулся, влажный, в просторной футболке, и остановился на пороге, вдыхая аромат. Завтрак был не просто едой – он был её любовью, материализованной в хрустящем хлебе, нежном омлете и этом самом сердечке на кофе.
Они ели молча, обмениваясь взглядами, иногда касаясь пальцами друг друга. Солнечный луч медленно скользил по столу, зажигая в бокале апельсинового сока искорки. Когда тарелки опустели, он просто взял её за руку и повёл обратно в спальню, в полумрак, где ещё хранилось нежность их постели.
Он обнял её сзади, прижав к себе так плотно, будто хотел стереть все границы между их телами. Дыхание выровнялось, стало глубоким и синхронным. Ксю утонула в этой безопасности, в ритме его сердца у своей спины. Сон накрыл их мягкой невесомой волной, унося вглубь, где нет времени, есть только тепло и полное доверие падению.
И даже там, в самых потаённых лабиринтах сновидений, он нашёл её – не как навязчивую тень, а как продолжение того же утра: они шли по бескрайнему полю, залитому солнцем, и он держал её руку. Не нужно было слов. Она улыбнулась во сне – от него ей и правда не хотелось отделываться. Ни здесь, ни там. Никогда.
Они познакомились чуть меньше года назад. Она пришла к нему на МРТ, охваченная страхом, – у Ксю была клаустрофобия. Он, стараясь успокоить, предложил ей фильм о природе, тихую музыку… но при виде холодной капсулы аппарата её снова сковала паника. И не без причины: на её счету были две клинические смерти. Она помнила тот бесконечный коридор, в который ей нужно было всмотреться или как-то попасть, и этот неземной, всепроникающий голос: «Рано. Уходи». Ей всегда казалось, что внутри гудящего томографа она снова проваливается в ту самую воронку ухода из жизни, и инстинкт самосохранения наотрез отказывался от процедуры. Доктор Роман посмотрел в глаза этой пациентки – и влюбился с первого взгляда. Так бывает.
А состояние при клинической смерти… Это был не сон и не забытьё. Сначала – резкий, всепоглощающий звук, будто мир рвётся изнутри, а потом внезапная, абсолютная тишина. Чувство невесомости, лёгкости невообразимой. Она не видела своего тела, но осознавала себя – чистым, ясным сознанием, парящим где-то под потолком. Впереди – длинный, залитый мягким, тёплым светом коридор. Не было страха, только безмерное любопытство и спокойствие, глубже любого умиротворения. Она двигалась или её влекло к источнику этого сияния, испытывая лишь вселенскую, безусловную любовь, обволакивающую со всех сторон. И тогда – голос. Не звук, а сама суть смысла, пронизывающая всё её существо: «Рано. Уходи». И всё рушилось: свет гас, любовь отступала, а её с неумолимой силой втягивало назад, в холод, в тяжесть, в оглушительный рёв возвращающегося мира.
Обратное движение было не падением, а стремительным, неудержимым сжатием вселенной. Бархатная бездна тишины разрывалась нарастающим гулом; точка чистого осознания грубела, обретала шершавые границы, чёткую форму – и наконец, оглушительный удар. Удар возвращения в плоть. В тело, которое мгновенно напомнило о себе свинцовой тяжестью костей, тупой болью в мышцах, леденящим ознобом кожи и диким, хаотичным гулом реальности. Казалось, её – невесомую, беспредельную – насильно втиснули обратно в тесную, хрупкую, невероятно сложную скорлупку. И в этой скорлупке теперь тлел немой ужас – не от памяти о том, что было там, а от нестерпимого контраста с тем, что здесь. От острого понимания, насколько условна и призрачна привычная реальность, которую мы зовём жизнью.
И теперь, глядя на узкую щель люка томографа, она знала: этот искусственный гул, эта клиническая теснота, это вынужденное оцепенение – всё это было лишь жалкой, механической пародией на подлинный порог, который ей довелось переступить. Инстинкт бунтовал не против медицинской процедуры, а против самого кощунства этого подобия, против ложного воспоминания, вмонтированного в самый тёмный угол её памяти.