Наталья Черных – Плследний из Мологи. Жизнеописание архимандрита Павла (Груздева) (страница 9)

Почти каждая семья выращивала лен. Его обмолачивали и семена отправляли на маслобойню. Маслобойня была в Мологе, а после революции и в деревне Новоселки открылась «Маслобойня общества потребителей». Как привезут это масло льняное в глиняных кувшинах — а оно такое душистое! «Два пуда льнянова семя», — рачительно перечисляет о. Павел. Из «льняного семя» получали масло и дуранду (прессованный жмых), а из льняной соломы вычесывали кудель, из которой пряли пряжу. Бабушка Марья Фоминишна была большая мастерица. Солому били на мялках так, что со стебля отлетала костига — крепкая коричневая оболочка. Длинное льняное волокно трепали, и оно становилось как шелковое. В долгие зимние вечера пряли пряжу. С веретен пряжу перематывали в моты, затем распетливали на воробы («глаза как на воробах», т. е. так и ходят кругом), навивали на вьюшки, с них — на шпульки, затем — в челнок, для тканья. Как начинается Великий пост, берутся ткать. Для выделки льняного полотна служил огромный деревянный ткацкий станок, причем разборный. Если его собрать, то он занимал пол-избы. Двоюродная сестра о. Павла Татьяна Васильевна Осипенко (урожденная Кузнецова), крестным ее отцом был Александр Иванович Груздев, он же брат ее матери Александры Ивановны, вспоминала, как обе ее бабушки — и Марья Фоминишна по матери, и Аграфена Александровна по отцу — ткали в Великий пост. Вытканный новый холст назывался «новина». «Успевали наткать и выбелить на насту эти новины. Как солнце начинает припекать — так образуется наст, а снег-то раньше чистый был, без нынешней копоти. У нас всё чистое было — земля, рыба, леса».

«Вот тебе, матушка весна, новая новина», — говорили, расстилая холсты. Новиной назывался и первый урожай в году, первое зерно, «поехали попы новину собирать», — т. е. по обычаю с крестьян. «Не отсыпав попу новины, хлеба не продавай». «Есть новина (новый холст), так попу посылай». Крестьянские пословицы и поговорки показывают отношение земледельцев к духовным лицам: оно одновременно и уважительное, и ироничное. «Летела муха-горюха, да дунула в ухо стару старику за нову новину». Как все эти прибаутки напоминают о. Павла! Так он оттуда и есть родом… А какие песни пели — и за работой, и в праздники! Голоса у всех Груздевых были отменные. Как соберутся на именины — и дедовья, и братовья, и бабки, и тетки — запоют старинные песни. А потом и в пляс пустятся. «Тётя Саня (мать о. Павла) как пойдет, бывало, плясать — по одной пятке стукнет, по другой стукнет! Простые ведь, деревенские…»

«Два мешка ржи и четыре — овса» — зерновых получали очень мало. Вешние воды заливали поля, поэтому озимые (рожь) сеяли только на высоких местах, да и яровые (овес и ячмень) не всегда давали урожай.

Дед и бабка о. Павла хоть и жили бедно большим семейством на одном земельном наделе, но не голодали — была картошка, была корова-кормилица, и сена накашивали 200–250 пудов. А лугопастбищные травы Кулиги славились далеко за пределами мологского края. Кормил и кулигский лес. За грибами, «за солониной», ездили на лошадях с огромными гумёнными корзинами. Так же и за клюквой, которой здесь за день набирали целый воз. Ходили и за вёшницей, т. е. за весенней клюквой — она из-под снега особенно вкусная, крупная, темная. «Сделают котомки с веревкой — как рюкзаки за спиной. Еще и корзинки брали. Котомку на елочку повесим, ягоду собираем». А по бруснику ходили — «одну корзину волоком и маленькие еще корзиночки. Большую-то ставим, а маленькие насыпаем.

Так места негде ступить, всё красно. Леса богатые — сосны словно свечки». Вот только сахару не на что было купить. Так бабушка Марья Фоминишна бруснику парила в глиняных корчагах, зальет водой — и задвинет в печь. Печи были огромадные, русские, рабочие, спали на них по пять-шесть человек — всей семьей.

И стоит потом брусника хоть год, хоть два — ничего ей не делалось.

В Кулиге особенно любили плести для всех этих лесных дел разные корзины, тем более что ивняка по берегам рек и ручьев было более чем достаточно. Заготавливали прутья ивы осенью и зимой, когда древесина прочная, гибкая, эластичная. И плели корзины прямо дома — «бывало, на пол то не ступишь от прута». И корзины сами плели, и горшки делали, и телеги, и сани, и лапти. «У этих тружеников, — пишет о. Павел про своих деда и бабку, — было шесть человек детей: дочь Ольга, сын Александр, дочь Александра, сын Иван, Елизавета и дочь Анна, были еще дети, которые умерли в детском возрасте».

Первая дочь Груздевых Ольга, окончив один класс начальной школы, ушла «на постоянное жительство в Мологский Афанасьевский монастырь, где жили две родные тетки — монахиня Евстолия и инокиня Елена Петровы». Как и бабушка Марья Фоминишна, урожденная Петрова, «от природы процентов на 40 глухая», ее сестры были глуховаты с рождения и ушли в монастырь. Наследственная груздевская глуховатость передалась отчасти и о. Павлу, но в таком интересном виде: «Он глуховат был иной раз, когда не надо. А когда надо — так все слышит». Ольга Груздева была определена в монастыре в живописное училище, где уроки рисования преподавал «профессор живописи Нестор Антоныч Жуков. Рисование послушница Ольга усвоила прекрасно, ею были написаны в церковь Архистратига Михаила на Даче иконы — местная Спаситель и Распятье». Дача — это филиал монастыря в 12-ти верстах, где была построена в конце XIX века однопрестольная церковь Михаила Архангела и несколько жилых деревянных домов.

Отец Павел высоко ценил художественный талант своей родной тетки, вообще очень любил Ольгу, ласково называл ее «кока». Но «кока» — это не прозвище, на которые о. Павел был большой выдумщик. По-кулигски «кока» значит или крестная, или просто тетя. «Все они у нас «кока» — так уж принято было, — вспоминает батюшкина сестра. — «Кока Нюша» — Анна Ивановна Груздева, «кока Саня» — так отец Павел мою маму звал. Тетка Ольга и меня брала в монастырь, чтобы подкормить, а то у нас очень бедно было».

Род Груздевых вообще удивительно одарен по художественной части: иконопиской была инокиня Елена (Петрова), инокиня Ольга (Груздева), младший брат о. Павла Алексей Александрович тоже стал художником. То ли в самих мологских местах было ярко выраженное живописное начало — из соседней Подмонастырской Слободы из крестьянского сословия вышел известный художник-маринист Л. Д. Блинов, выходцами из Мологского уезда были и знаменитые братья Солнцевы, Федор и Егор, тоже из крепостных; то ли творческая народная стихия порождала такие таланты, но художественная одаренность чувствуется в каждом слове о. Павла — он был, что называется, художником в душе. А исписанные сверху донизу стихами страницы батюшкиных рукописей? А сама его с виду простая речь, где каждое слово — образ, да не в бровь, а в глаз? Всё это оттуда, из Мологи. «Приедешь к ним — и Леша рисует, и Панушка. Он с детства только попов рисовал — из головы. Священником хотел стать», — говорит батюшкина двоюродная сестра.

Прекрасные работы Ольги Груздевой, о которых вспоминает о. Павел — «это две картины — вид монастыря с западной стороны, вышитый бисером, и вторая — изображение преподобного Серафима, кормящего медведя, картина была вышита цветным шелком. При игумении Иннокентии инокиня Ольга была удостоена пострижения в рясофор, в коем звании померла 4-го сентября старого стиля 1926 года, похоронена на монастырском кладбище рядом с теткой — монахиней Евстолией».

Александр Иванович Груздев был младше своей сестры Ольги на четыре года. Он родился в 1888 году и, как пишет о. Павел, «по окончании трех классов церковноприходской школы был направлен родителями в Рыбинск в лавку к некоему Адреянову, который торговал дрожжами, но непосильный детский труд и бесчеловечное обращение хозяев вынудили его пяшком бежать в Мологу и, не заходя домой, выпросился в мальчики к Иевлеву Александру Павлычу, который имел мясную лавочку, где работал до революции, вернее, до 1914 года».

Здесь необходимо в общих чертах обрисовать дореволюционную Мологу — город, ставший ныне символом затопленной истории, поругания святынь, ярославский Китеж-град.

Молога начала нашего века — это небольшой уездный городок с древней историей (первое упоминание о Мологе в летописи относится к 1149 году), с населением в пять тысяч человек и с тем особым укладом жизни, который был свойственен старинным северным городам. Когда-то Молога стояла на бойком месте, на волжской ветви водного пути «из варяг в греки» и являлась оживленным торговым пунктом, славятся ее знаменитые ярмарки в Холопьем городке (ныне затопленное село Борисоглеб). Во второй половине XV века Мологское княжество вошло в состав Русского государства, а ярмарки из Холопьего городка перебазировались в саму Мологу на пойменный левый берег реки. С низовья Волги приплывали арабы и персы, греки и итальянцы, а с севера — купцы из Новгорода, Скандинавии и Прибалтики. Привозные товары обменивались на местные: лен, холсты, меха, мед, деготь. Но в ХVІІ-ХVIII веках «мологский превеликий старый торг разно разыдеся», так как возникли новые торговые центры в Архангельске, Казани, Нижнем Новгороде. Молога, как и Рыбная слобода, живет теперь за счет поставок рыбы на великокняжеский кормовой двор в Москву, причем за мологскими рыбаками был закреплен участок реки Мологи вверх по течению на 80 верст.