Наталья Черных – Плследний из Мологи. Жизнеописание архимандрита Павла (Груздева) (страница 87)
Хорошо! Надел подрясник, перекрестился иконам. Пощупал пальцами — параман[5] на мне. На случай, если убьют, так хоть в парамане монашеском. И выхожу во двор:
— Ой, ребята! Да какие вы хорошие, да какие золотые-бриллиантовые!
А они мне в ответ:
— Не болтай!
«Что за «не болтай», — думаю, — кто такие? Ах ты, зараза, я у себя дома и не болтаю, а разговариваю!»
Уж вижу сквозь очки, два парня стоят, да какие красавцы! Два маленькие рядом, а тот поболее, видно, главарь, лежит на лавочке в дворе. Я ему: «Робята!» А он меня матом… Тогда я его шибче!
— А ты чего ругаешься? — не вытерпел главарь.
— А зачем ты хамишь, да еще у храма? — спрашиваю.
— Я вор, — отвечает, — в лагерях был.
— Так и я в лагерях был, — говорю, — меня в том не переплюнешь!
— В лагерях? — удивился. — А где?
— Кировская область, Вятские трудовые лагеря.
— На каком пункте? — спрашивает.
— На третьем, — отвечаю.
Вижу, тянет мне руку: «Держи краба!» Друзья…
— Робята! — обращаюсь к ним. — Уж не троньте меня, старика. Глядите-ка, милые, ведь ни одной черной волосины нету, все седые! А тронете, чем попользуетесь — ведь церковь-то! Робята мои, да милые, а бутылку я вам и так дам, только чтобы Марья не видала, а то…
Молодому я начал говорить:
— Паренек, женися! Красавец-то ты какой! Ой-й, что ты! Глаза режет, а чем ты занимаешься? Я и рубашку тебе дам венчаться-то, есть у меня рубашка, в которой меня в монахи подстригали. Еще жива, лежит! Хорошо!
А этот, что на лавочке, говорит ему:
— Ладно, брось старика, сам околеет.
— Нет, не околею, — возражаю ему. — Жду христианской кончины.
А тому парню-красавцу на прощание и говорю:
— Женися, я тебе на такое дело всю зарплату отдам… вот только получу.
Собрались они и пошли с Богом. Думаю: «Слава Тебе, Господи! Людей от греха сохранил».
— Батюшка, как же Вы здесь живете один в такой глуши? — переживала наведывавшаяся в Верхне-Никульское по служебным делам председатель комитета историко-культурного наследия.
— Ну что ты говоришь, Танька, кого мне здесь бояться? — отвечал батюшка. — Вот тут воры приходили на днях, я с ними покалякал, не тронули они меня, так и ушли…
«Не знаю. Не приведи Господи и знать». Батюшка как-то не мог уразуметь корысти, подлости, цинизма… Мог только скорбеть о человеке, совершившем тяжкий грех: «Он достоин сожаленья».
И вот это отношение батюшки ко греху часто приводило согрешившего человека к покаянию. Украли у него из храма краску — свои же мужики, деревенские. Потом приходят, выпить им надо, стучатся:
— Отец Павел, дай стаканчики.
Батюшка выходит, выносит им стаканы, огурцы, картошку:
— Ребята, вам закусить надо.
А сам знает, что это они у него краску украли.
— Отец Павел, выпей с нами!
Батюшка с ними выпил, сидит, вздыхает:
— Ох, робята, краску у меня украли.
Те молчат.
«Утром встаю — краска у дверей», — вспоминал отец Павел.
И за то, что «людей от греха сохранял», сильно злобился враг на отца Павла. И нападения были не только в духовном, но в самом прямом физическом смысле.
«На 17 сентября — Вера, Надежда, Любовь, — рассказывает батюшка, упоминая празднование святых по старому стилю. — Рыбинские наши две монахини — мать Мария и мать Надежда. Я у них останавливался на Бебеля. Пошел на всенощную. В подряснике, скуфейке — иду, где потемнее: не все видят. А надо наоборот, где посветлее. Два парня подходят:
— Дай прикурить.
— Сроду не курю.
Опля — в рот мне сунул, как грецкий орех, что-то.
— Ты наш.
Ну, думаю, Господи, прими мою душу. Ведите с миром. А что сделаешь? Ничего.
Идем. Вошли в дверь, в другую дверь, в подвал.
— Попа надыбал!
Голосов несколько:
— Поп!
Стою. И женские голоса. Фонарики на меня наставляют. А один голос говорит:
— Это не поп. Это отец Павел.
— Ну что делать-то!
Моментально вытащили штуку эту — кляп.
— Отец Павел! Узнаю! Наливай!
Пол-литровую банку из-под консервов налили. Ну, думаю, легче умирать будет. Убьют, так хоть не больно.
— Ну как?
— Велика чаша, да по грехам моим мала.
— К такой матери…
— Спасибо, ребята.