Наталья Черных – Плследний из Мологи. Жизнеописание архимандрита Павла (Груздева) (страница 72)
Получал Сергей Иванович как членкор большую зарплату, но все раздавал на церковь, на людей, а «сам ел морковку и капусту». У него денег попросят в долг — кому мебель, кому квартиру кооперативную надо купить — он даст и забудет, ему и не возвращают.
Конечно, это был своего рода подвижник, «взысканный любовью муз», и наука и вера не противоречили друг другу. Отец Павел приезжал к нему в Москву как домой — ключи от квартиры возьмет, еще и родственников с собой прихватит, чтобы столицу показать. Один раз даже через окно к Кузнецову залазили — замок-то английский захлопнулся — так в центре Москвы и полезли через форточку.
Отпевал отец Павел и доктора биологических наук Михаила Алексеевича Фортунатова. Фортунатов был знатного княжеского рода, камчадал, на него в свое время написали донос, что хочет Камчатку республикой сделать, он отсидел свой срок, потом его реабилитировали. И тоже «взыскан муз любовью», лично знал Николая Гумилева и Владимира Маяковского.
Интересна судьба «невыездного» Филарета Дмитриевича Мордухая-Болтовского, дворянина по происхождению, родившегося в Варшаве. Отец его заведовал кафедрой в Варшавском университете, а дед был начальником Петербургской железной дороги, имел поместье в Тверской губернии. И вот в этом тверском имении служил у них на побегушках будущий всесоюзный староста М. И. Калинин. И, видимо, осталась у Калинина добрая память о своих хозяевах, потому что потом он подарил им свой портрет с дарственной надписью. И этот портрет спас им жизнь. Пришли в 30-е годы их арестовывать, увидели портрет Калинина с надписью и ушли. Поэтому Филарет Дмитриевич Мордухай-Болтовской в лагерях не сидел, но и за границу на международные конгрессы его не пускали, хотя он знал пять языков, был видным биологом.
Как пишет о нем Папанин: «Одним из первых приехал к нам гидробиолог профессор Ф. Д. Мордухай-Болтовской, большой знаток планктона, человек на редкость беспокойного характера и отменных способностей». И хотя верующим Филарет Дмитриевич не был, а обладал даже некоторой долей снобизма, но русскую историю и историю всех церквей Ярославского края знал не хуже Бориса Сергеевича Кузина, а Кузин считался историком непревзойденным и одним из лучших знатоков русского языка — это общепризнанно.
Таковы были люди, определявшие духовную жизнь академического Борка. «Это было то поколение — какая доброжелательность! Как они относились друг к другу и к своим ученикам! Они зависти не знали, никаких интриг, хамства!.. Их реабилитировали, и они собрались в Борке, создав особый микроклимат науки. В Борок приезжали на год, на два, а оставались на тридцать лет…»
И все эти тридцать лет длилась духовная дружба верхне-никульского монаха с борковскими учеными, и это были отношения «на равных», как отмечают многие.
«Приезжают члены-корреспонденты, доктора наук какие-нибудь — вы бы видели, как батюшка в стареньком подрясничке, ремнем подпоясанным, в старой скуфеечке — но как он ходил с этим чином из Академии, как разговаривал! На высоте — как равный с равным. Никакого подобострастия, никакого человекоугодия, заискивания, ни гордости, ни превосходства… Я видел со стороны, — вспоминает отец Сергий, духовное чадо батюшки, — как подходили к этому высокому чину из Академии наук другие люди, как они уважительно с ним раскланивались, а отец Павел кричал:
— Серёга, принеси вишневки!
А вишневка — это такая залитая водкой вишня, добавляется немного песочку, и она стоит, вишня отдает сок и получается очень вкусно. Я бегом несу ковшик вишневки, и вот все эти чины — сначала отец Павел глоточек делает, потом другие по очереди — все из этого ковшика при мне отпивают вишневки».
И встречи, и отношения с высокими чинами из Академии наук, которые приезжали в Борок по делам, и обязательно ученые из Борка везли их в гости к о. Павлу — постепенно это стало традицией, несмотря на то, что такие визиты не поощрялись партийными органами — но если президент Академии наук Александров Анатолий Петрович решил завернуть к о. Павлу, кто ему запретит? — и заворачивал, и в гости к себе в Москву приглашал — и встречи, и отношения эти были разными. Одни академики приезжали в Верхне-Никульское на роскошных автомобилях, знакомство их с батюшкой порою ограничивалось глотком вишневки. Другие гостили у о. Павла несколько дней, тайно исповедовались и причащались.
Отец Павел был духовником ученого-физика с мировым именем Льва Андреевича Арцимовича, разрабатывавшего проблему управляемого термоядерного синтеза. Герой Социалистического труда, награжденный четырьмя орденами Ленина и двумя орденами Трудового Красного Знамени, «закрытый академик», работавший в «почтовом ящике», т. е. в закрытом предприятии, Арцимович часто приезжал в Борок, в Институт физики земли, всегда его сопровождала охрана.
«А он от охраны убегал в Верхне-Никульское, — вспоминают ученые Борка, — к о. Павлу на рыбалку, вместе они босиком здесь бегали…»
Частенько рассказывают случай, как Лев Андреевич подарил о. Павлу наручные часы. «Арцимович к нему приезжал — все это знают, исповедовался, причащался тайком. И подарил ему шикарные академические часы».
«Вот, — говорит батюшка, — я их надел и в Борок. Встречаю знакомого:
— Видел?
— Чего?
— Часы, академические.
А тот:
— Посмотри на мои ноги.
— Чего?
— А ботинки у меня новые, немецкие.
— Обмоем? У меня чекушечка есть.
— И у меня есть.
Пошли в сторону на бережок под вышку, сели на солнышке, огурчик у нас с собой был. Выпили и так сладко задремали. Просыпаемся. Я смотрю на него внимательно, и он на меня смотрит. Потом говорит:
— Батюшка, а сколько время-то?
Я гляжу, а часов-то у меня уже нету. А у него ботинок.
— А что тебе время? Обувайся, да и пошли».
Как-то раз в Москве, приехав «в гости к Левушке», отец Павел познакомился с тогдашним президентом Академии наук М. В. Келдышем. Об этом визите о. Павел сам рассказывал — конечно, в своем духе. Звонит с вокзала Арцимовичам:
— Я приехал.
— Батюшка, мы за тобой машину высылаем.
Сначала его водитель не хотел в машину пускать:
— Ты, — говорит, — на попа не похож.
А отец Павел в своем зипуне, перемотанном веревкой… Ладно, подъехали.
Лифтерша в доме грудью на пороге встала:
— Иди, иди, родимый, какой ты священник, разве бывают такие священники? На тебе три рубля и уходи!
В общем, кое-как поднялся на четвертый этаж к Арцимовичам. А у них гости — сидит Мстислав Всеволодович Келдыш и еще каких-то трое ученых. Застолье, чинная беседа… А отец Павел везде, как рыба в воде, не зря вспоминают о его московских «научных» визитах: «Приедет к Левушке, а там еще круг, но он же столько всяких побасенок, рассказов знал — и всё к слову…»
«Батюшка веселый был рассказчик, но он всегда очень тонко чувствовал, какая сидит аудитория, какой народ. Кто хочет просто что-то интересное — он начинал рассказывать смешные случаи, и смеялись, держась за животы, в течение часа-двух хохотали…
Настолько живое у него было слово, настолько пропитанное духом! Очень остроумный — и всё из жизни, из жизни. Весело — как огромный какой-то праздник.
У него смех не пустой, выхолащивающий человека, а такой, что у всех поднималось настроение, радостно становилось, все чувствовали себя каким-то одним организмом.
А когда видел, что достаточно церковный народ собрался, то рассказывал, казалось бы, одно и то же — о лагерях, какие там высокодуховные люди были, о себе. Из лагерной жизни приводил нравственные примеры…»
Лев Андреевич Арцимович сам с иронией относился к любому официозу и вельможности, умел озорничать, как ребенок. С отцом Павлом они были в этом смысле два сапога — пара. Даже перед своим 60-летним юбилеем в феврале 1969 года Лев Андреевич хотел удрать в любимый Борок, к отцу Павлу и говорил своей жене Нелли:
— Нет, к чертям собачьим это торжественное празднование! Старым дураком выглядеть не хочу. Поедем лучше в Борок. Ведь зимой-то там никогда не были. Здорово я придумал?
Крепкая дружба связывала Л. А. Арцимовича с Борисом Сергеевичем Кузиным, М. А. Фортунатовым. «Мы говорили об обычаях басмачей в пустынях Средней Азии, о повадках контрабандистов, сравнительных достоинствах кинжалов, изготовляемых разными народами, — пишет Фортунатов в своих воспоминаниях. — Лев Андреевич любил рассказывать о своих предках и гордился тем, что в начале XIV века его прямые предки сражались с рыцарями тевтонского ордена и участвовали в знаменитом сражении при Грюнвальде. В семье Арцимовичей, в детские годы Льва Андреевича еще хранились рыцарские доспехи, которыми пользовались в XIV–XV веках рыцари Арцимовичи. Лев Андреевич хорошо знал не только русскую историю, но также историю Эллады, Рима и западноевропейских средневековых государств».
Сохранилась фотография, запечатлевшая отца Павла с академиком Арцимовичем и его дочерью на пороге Троицкого храма Верхне-Никульского. Отец Павел босой, в рубахе навыпуск, под которой видны темные ленты монашеского парамона. Лев Андреевич одет «с иголочки», в модных ботинках. Рассказывают, что исследования физики атомного ядра не прошли даром для его здоровья и для здоровья его дочери. Умер Лев Андреевич в один год с Б. С. Кузиным по той же причине — затяжной болезни сердца. Отец Павел ездил в Москву, отпевал и хоронил Льва Андреевича.