Наталья Черных – Плследний из Мологи. Жизнеописание архимандрита Павла (Груздева) (страница 71)

— Я Папанина уважаю, — сказал как-то раз отец Павел. — Он в церкви всегда шапку снимает.

Случалось, что кавалер восьми орденов Ленина Папанин и «арестант матерый и монах бывалый» отец Павел вместе выпивали и закусывали — в сторожке при Троицком храме это дело не только житейское, но и святое. О чем они говорили? Этого никто не знает. Лишнего слова из о. Павла не вытянешь — «у него ничего нельзя было спросить серьезно — время такое, что он никому не доверял, отшучивался».

Всё повторял, бывало: «Пуганая ворона куста боится». Ведь любая неосторожность могла причинить вред и ему, и его собеседникам — людям видным, известным, со званиями. Ведь за дружбу с «попом» они могли серьезно поплатиться.

Контакты со священниками считались предосудительными, «всё было такое тайнообразующее», как выразился один из близких о. Павла. Хотя такие люди, как Кузин, Арцимович, Кузнецов, об этом никогда не думали. На их интеллектуальном челе словно была запечатлена печать старинного благородства времен еще дореволюционной России, и эту неизгладимую печать они пронесли до могилы. И в о. Павле, несомненно, привлекали их в первую очередь человеческие черты, то же высокое благородство, скрытое за стареньким поповским зипуном.

Воспитанник Московского университета, свободно владеющий одиннадцатью европейскими языками, тонкий знаток музыки, живописи и поэзии, словно вобравший в себя всю изысканную эстетику серебряного века, Борис Сергеевич Кузин в 30-е годы был близким другом Осипа Мандельштама, за что и поплатился, так как именно ему Мандельштам прочитал свое выстраданное:

Мы живем, под собою не чуя страны, Наши речи за десять шагов не слышны, А где хватит на полразговорца, Там припомнят кремлевского горца. Его толстые пальцы как черви жирны, А слова как пудовые гири верны. Тараканьи смеются усища, И сияют его голенища. А вокруг него сброд тонкошеих вождей, Он играет услугами полулюдей. Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет, Он один лишь бабачит и тычет. Как подкову, дарит за указом указ — Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз. Что ни казнь у него — то малина И широкая грудь осетина.

Кузин был арестован в 1935 году за «недоносительство», но выжил в сталинских лагерях, в отличие от автора стихотворения, умершего от голода в пересыльных бараках Владивостока. Кузину в лагерях встретился отец Павел — «голоден был, а ты накормил Меня» — поэтому Борис Сергеевич и смог вернуться к науке. О тех страшных годах он вспоминал в стихотворении:

Книги сжигают по ябедным спискам. Шепотом люди о самом близком, Ставни закрыв, говорят меж собой. И никогда не узнают потомки Слов отреченья в чугунной ночи. Солнце в кутузке И совесть в котомке… Шорохи… Тайна… Потемки, потемки… Слышишь ли? Дышишь ли?.. Тише! Молчи!

Мало того, что Кузин был человеком высокой чести, он обладал еще и острым ироническим умом, и до сих пор в Борке помнят его эпиграммы:

Коли бульон, тогда уж с сельдереем, Коли обедня, то с архиереем, Коль протирать, то протирать с песком, Коли дурак, то выбирать в местком.

Сам Борис Сергеевич признавался спустя много лет после лагерей:

И был, к несчастью моему, Я взыскан муз любовью. И даже угодил в тюрьму За склонность к острословью.

Борис Пастернак так высоко ценил поэтические воззрения Кузина, что именно ему в 1948 году послал стихи из романа «Доктор Живаго».

Даже на сохранившихся фотоснимках Кузин запечатлен как совершенно независимая от эпохи личность — с изящными усиками и франтоватой бабочкой на белоснежном воротничке — а это вам не конец 19-го века, сударь, а вторая половина двадцатого — сами-то Вы давно из лагерей? Борис Сергеевич Кузин явился той связующей живой нитью, которая соединила о. Павла с культурой серебряного века русской поэзии, и в те годы, когда трагический «Реквием» Анны Ахматовой числился в списке запрещенной литературы, отец Павел частенько повторял вслух стихи из «Реквиема»:

Муж в могиле, сын в тюрьме — Помолитесь обо мне…

Сын Анны Ахматовой и расстрелянного в 1921 году Николая Гумилева, тоже не одно десятилетие хлебавший лагерную баланду, ученый-этнограф Лев Николаевич Гумилев приезжал в Борок специально к Б. С. Кузину, чтобы проконсультироваться относительно своей теории этногенеза.

Как биолог, Борис Сергеевич Кузин придерживался собственных независимых воззрений, например, был категорически против теории Дарвина, утверждал, что «нет никакой эволюции, она прерывается во многих видах». А тем более как человек, убежденный в существовании Бога — «абсолютного начала» — Кузин не мог принять «обезьянних» изысканий Дарвина.

Почти 15 лет Борис Сергеевич Кузин был, по сути, руководителем Борковского института, так как Папанин жил в Москве, работал в ОМЭРе — Отдел Морских Экспедиционных Работ — в Борке бывал наездами. Должность директора института он занимал на бумаге, а «фактически всеми делами ведал Кузин».

До сих пор в Борке сотрудники института с любовью вспоминают своего первого начальника, и сам Папанин признается в воспоминаниях, что «атмосфера в институте — или, как говорят, моральный климат — во многом зависела от прекрасного человека и большого ученого Бориса Сергеевича Кузина». Совершенно свободный от какой-либо начальственной «вельможности», Кузин каждого входящего в его кабинет встречал, встав из-за стола, шел навстречу и предлагал сесть.

«Мне было 18 лет, молоденькая девчонка, только начала работать в институте, — вспоминает одна из сотрудниц. — И вот на несколько дней надо было мне уехать, я написала заявление об отпуске без содержания. Вхожу к Кузину — длинный ковер, он встает из-за стола и идет навстречу, ведет тебя, усаживает на стул. Говорит: зачем вам это заявление, вы и так 50 рублей получаете, у вас еще из зарплаты вычтут. Езжайте так, без заявления. Это он, замдиректора, меня уговаривает!»

Борис Сергеевич страдал тяжелым пороком сердца, но работал в институте, пока хватало сил, а когда вышел на пенсию в 70-м, Борок не оставил и в Москву не вернулся, хотя имел там квартиру. Завещал похоронить себя на кладбище в Верхне-Никульском по церковному обычаю.

Отпевание Бориса Сергеевича Кузина в Троицком храме, которое совершил отец Павел, до сих пор вспоминают как великое событие. Кузин умер 26 апреля 1973 года в Великий Четверг на Страстной неделе, и все сотрудники института — верующие и неверующие — присутствовали в церкви на его отпевании. Многие за это серьезно пострадали, слетел с должности секретарь парторганизации Г. Рачинский.

«Когда не так давно по телевидению показывали события, связанные с погребением Б.Л. Пастернака, то невольно вспоминались похороны Бориса Сергеевича, — написала в 1993 году Алевтина Шилова, доктор биологических наук. — Всё было один к одному, только в районном масштабе».

Из всех сословных привилегий Какая может быть честней, Чем вечно числиться в побеге От надвигающихся дней?

Эти стихи Кузина, наверное, лучше всего выражают его отношение к жизни и к смерти…

На три года старше Кузина был Сергей Иванович Кузнецов — тоже коренной москвич, родился на самом стыке столетий — в 1900-м году. «Как в детстве крест ему надели, так и не снимал никогда». Сергей Иванович был до корней волос верующий человек и не скрывал этого.

Сын известного московского архитектора, Кузнецов много пережил в жизни: у них отобрали двухэтажный дом в Москве, оставили им только комнату, его чуть не выгнали из университета. Но он все-таки сумел закончить Московский университет в 1923-м году, в совершенстве владел тремя европейскими языками (немецкий, французский, английский) и, отдав науке почти семьдесят лет из своих прожитых 87-ми, стал основателем отечественной пресноводной микробиологии, войдя в академические научные каталоги.

С 1942 года работая в Институте микробиологии АН СССР, Кузнецов получал в войну мизерный паек для интеллигентов, один раз от голодного обморока упал с трамвая, долго болел. В Борковском институте Сергей Иванович Кузнецов стал работать с самого его основания по приглашению И. Д. Папанина, причем, как вспоминает последний, «совершенно безвозмездно взял на себя заведование микробиологической лабораторией».

Папанин как руководитель института выдвинул Кузнецова в членкоры Академии Наук, но на партсобрании, где обсуждалась кандидатура Сергея Ивановича, многие были против этого выдвижения, сказали даже, что Кузнецов носит крест. Всё равно Папанин настоял на своем. А когда Сергея Ивановича выдвинули в академики, он сам отказался — «ему не до регалий», как вспоминают в Борке.

Может быть, просто решил таким образом не привлекать внимания к себе, не вызывать неизбежного злословия по поводу креста. Он ведь каждое воскресенье — погода, непогода — ездил в церковь к отцу Павлу и всю службу на коленях стоял. А это были 60-е годы! И так до конца своих дней. Отец Павел и отпевал его в Москве в 1987 году.

Батюшка очень любил и уважал Сергея Ивановича, частенько сам приходил к нему в гости в Борок, также, как и к Борису Сергеевичу Кузину, а Кузин и Кузнецов были друзьями. Кузин — высокий, бритоголовый, в бабочке, а Кузнецов с усами, как у моржа — его так «моржом» и прозвали на Байкале, где он был в экспедиции — и всегда улыбается, плохо ли, хорошо ли…

— Это был настоящий русский человек, истинный христианин, — говорят о Кузнецове в Борке.