Наталья Черных – Плследний из Мологи. Жизнеописание архимандрита Павла (Груздева) (страница 70)
«Я видела, как она шла, — вспоминает соседка Настя. — Высокая, жакетка подпоясана ремнем, на голове шаль».
«Шали́нка», — говорил отец Павел. Конечно, он помнил, как восседала Манефа на козлах в подряснике, белом апостольнике и перчатках, и сейчас она сохранила ещё былое величие, но ей пошел уж восьмой десяток.
На могиле Манефы установлен крест с надписью: «Волкова Манефа Аполлоновна. 1888 — 14 / ІV 1962 г.»
Позднее к Манефе он подхоронил и блаженную Енюшку, и сам думал упокоиться рядом с ними. Сейчас в этой намоленной могильной оградке под двумя красивыми лиственницами лежит в формочке и земля с могилы отца Павла…
«Смотришь, опять ведро соли попер к Манефе и Евгении, чтобы трава не росла, — вспоминают соседи. — У отца Павла здесь всегда были молебствия — столы собирал, людей угощал. Панихиды отслужит, угольки соберет и оставит в формочке».
«Матушка игумения, медку-то благословите!» — приходят издалека — со дна Рыбинского моря — детские воспоминания.
«Я о тебе, дитя моё, помолюсь…»
Затопленный Китеж-град, великое переселение на плотах по Волге, тюрьма, лагеря и ссылки — столько пережил отец Павел, что приобрел истинную мудрость во Христе, потому и юродствовал, и озорничал, даже на той таинственной черте, где жизнь граничит со смертью.
Хоронил одного сельчанина, шебутного деда, крепкого работягу — хороший был мужик, но в Бога не верил, — поставил на могиле старинный кованый крест с распятием Спасителя, а на кресте повесил фанерку с надписью: «Во блаженном успении вечный покой безбожнику Алексею Братухину». Так ведь и впрямь — веришь ты в Бога или нет — а живешь и умираешь под святым кровом Его.
В другой раз, наоборот, сильно проучил о. Павел одну женщину за пренебрежение к церкви. Умер у нее муж. «А она вместо того, чтобы в церкву ходить на всенощную, в клуб пошла», — вспоминают прихожане. «Ох, проучу я Марфу!» — решил отец Павел. Сделал чучело — копия её муж, поставил у неё в огороде. Марфа в сумерках идет из клуба, как заорет:
— Ой, Иван с кладбища пришел!
Народ из клуба вывалил:
— Что Марфа орет?
Посмотрели — видят чучело. Кто-то сказал: — Это только отец Павел может так подшутить.
На другой день Марфа приходит к батюшке:
— Отец Павел, как ты меня напугал!
— Что такое? Я тебя не пугал.
— А кто чучело сделал?
— Это твой муж за тобой с кладбища приходил. Ты в церкву на всенощную не ходишь, а в клуб идешь!
Стала после этого Марфа в церковь ходить.
Какие бы поступки ни совершал отец Павел, в них всегда присутствовал дар художника — то непостижимое «свыше», что со временем становится классикой. Должно быть, этот дар «свыше» и привлекал в церковную сторожку о. Павла людей, чьи имена уже навсегда вошли в историю отечественной науки и культуры.
Глава XIV. «И был, к несчастью моему, я взыскан муз любовью…»
Так писал незадолго до смерти друг и солагерник о. Павла, известный биолог, поэт и философ Борис Сергеевич Кузин. Лагерная судьба соединила их ещё в военные годы, вместе они были в ссылке в Казахстане. Борис Сергеевич освободился на год раньше о. Павла — в 1953-м. Сразу после освобождения в июне этого же года его пригласил на биостанцию в Борок Иван Дмитриевич Папанин, а вскоре назначил своим заместителем по научной части.
Дважды Герой Советского Союза, кавалер восьми орденов Ленина, увенчанный славой и властью, контр-адмирал Папанин не сомневаясь взял себе в помощники человека, только что отмотавшего лагерный срок длиной в 18 лет — и не прогадал!
«Благодаря этому альянсу талантливого администратора — И. Д. Папанина и талантливого научного организатора — Б. С. Кузина — маленькая биологическая станция в Борке превратилась в головной институт по ряду ведущих проблем, разрабатываемых отделением биологических наук академии», — вспоминают ученые Борка.
«Все лаборатории возглавляли очень видные профессора, они все вернулись из мест отдаленных… Это были живые энциклопедии, мудрые и такие простые люди! Поселок только строился, жилищные условия были самые примитивные. Кирпичи и блоки выгружали все вручную после работы и пели:
Когда о. Павла назначили на приход в Верхне-Никульское, по соседству с Борком, маленькая биостанция превратилась уже в институт биологии водохранилищ, а позднее в Институт биологии внутренних вод АН СССР. Пробивной Папанин обратился к А. Н. Косыгину, который в то время был зампредседателя Совета Министров СССР и возглавлял Госплан СССР, с тем, чтобы включить в план дорожного строительства постройку асфальтированного шоссе от станции Шестихино до поселка Борок. Дорога нужна, была как воздух. Не раз грузовые машины в непогоду застревали в пути, и 16 километров от Шестихино до Борка приходилось преодолевать с неимоверными мучениями.
«Помню, как-то вошел ко мне поздним вечером профессор Кузин в мокром брезентовом плаще и грязный с ног до головы, — вспоминал Папанин.
— Что случилось, Борис Сергеевич? — встревожился я.
— Двенадцать часов добирался на грузовике от Шестихино до Борка. Если бы не трактор, до сих пор в грязи сидели бы, — безнадежно махнул рукой Кузин».
Известие о строительстве дороги с ликованием встретили во всем районе. К осени 1959 года асфальтированное шоссе протянулось от железнодорожной станции до самого Борка. Знал бы Иван Дмитриевич Папанин, какую услугу он оказал многим паломникам — это были не сотни, а тысячи людей — приезжавшим к о. Павлу в Верхне-Никульское, так что даже остановка автобуса стала называться «Отец Павел». Иван Дмитриевич и сам не раз бывал в гостях у верхне-никульского старца, подарил о. Павлу свою книгу «Лед и пламень» с дарственной надписью. Знаменитый полярник, начальник первой в мире дрейфующей станции «Северный полюс — 1», Папанин родился и вырос на берегу Черного моря, в Севастополе, отец и дед его были матросами. То же босоногое голодное детство, что и у о. Павла, только маленький Павлуша Груздев убежал в монастырь, а Папанин в школе «попа не любил, и уроки его — поп заставлял молитвы петь, а у меня слуха никакого». Подростком ушел на завод, чтобы кормить семью, а потом на флот и в революцию. Была в его биографии даже такая страница, как чекистская служба — в начале 20-х годов он работает комендантом Крымской ЧК, о чем достаточно простодушно пишет в своих воспоминаниях. О нем говорили: «Папанин родился в рубашке».
И действительно, это был баловень судьбы и правительства — он сумел не обагрить свои руки кровью невинных жертв, при этом искренне верил в идеи революции, выполнял задания партии, и никакие репрессии никогда не коснулись его.
А сохранить в чистоте свою совесть, да так, чтобы остаться на свободе и заниматься любимым делом, практически было невозможно. Взять хотя бы тогдашнего президента Академии наук СССР Сергея Ивановича Вавилова, который возглавлял Академию после того, как в 1943 году расстреляли его родного брата, выдающегося ученого-генетика, академика Николая Ивановича Вавилова. Сталин любил такие изощренные сюжеты: брата расстреляем, а тебе предложим его должность и полюбопытствуем, будешь ли ты примерным гражданином. И Сергей Иванович был таким примерным ученым и гражданином, работал на посту президента Академии не покладая рук, только его часто мучили сердечные приступы, и он постоянно носил в кармане таблетки нитроглицерина. От одного из таких приступов он и скончался январской ночью 1951 года.
Папанин описывает последнюю встречу с ним перед экспедицией научно-исследовательского судна «Витязь». Двойная идеология эпохи ломала хребет даже таким внешне благополучным людям, как С. И. Вавилов. Но те, кто вернулись из лагерей, кто не был расстрелян, не умер от голода и холода в нечеловеческих условиях, снова «вставали в строй» — а строй этот назывался социалистическим — и трудились на благо Родины, героически создавая славу первой в мире Стране Советов.
Так и институт «Борок», возглавляемый Папаниным, собрал под своим кровом талантливейших ученых, многие из которых, как принято было говорить, имели «темное прошлое». Они-то и создали мировую известность институту.
Это были не только высоко-эрудированные профессионалы, но часто люди глубоко религиозные, несмотря на все атеистические запреты времени.
Тот же Иван Дмитриевич Папанин, хотя в детстве и не любил попов, но в церковь входил только с непокрытой головой и шапку держал в руке, как простой крестьянин.