Наталья Черных – Плследний из Мологи. Жизнеописание архимандрита Павла (Груздева) (страница 66)

Откуда же было взяться в Церкви хорошим священникам, когда будущих служителей алтаря просеивали сквозь мелкое сито еще до получения семинарского образования? Тот, кто добивался своего рукоположения в священный сан вопреки всем запретам, навлекал на себя пожизненный гнев властей и попадал в разряд «неблагонадежных».

Выпускнику юридического факультета Ленинградского университета — ныне священнику о. Евгению — для поступления в духовную семинарию пришлось заручиться рекомендацией митрополита Никодима, но в конечном счете даже эта рекомендация не помогла ему.

«Митрополит Никодим был очень влиятельным иерархом, и с ним считались власти, — пишет отец Евгений Касаткин в своих воспоминаниях. — В ряде случаев он мог даже успешно ходатайствовать за опального священника. И вообще он мог многое, чего не могли другие архиереи. Этот человек обладал феноменальной памятью, поразительной работоспособностью и тонким дипломатическим чутьем. Благодаря ряду дипломатических приемов на международном и правительственном уровне ему удалось предотвратить (подготавливавшееся уже!) закрытие Санкт-Петербургских духовных школ.

Дипломатическое маневрирование его с советскими чиновниками некоторых смущало. Но надо отметить, что даже зарубежные корреспонденты, которые делили наших архиереев на преданных Церкви и «предателей» (хорошо так делить из-за океана в спокойных кабинетных условиях!), считали владыку Никодима «личностью неразгаданной». У духовенства Санкт-Петербургской епархии (да и не только) память сложилась крайне неоднозначная об этом иерархе. Одни отзываются о нем как о святом подвижнике, другие отказываются служить Литургию на подписанных им антиминсах.

Так вот, в тот момент митрополит Никодим меня знал и рекомендацию в семинарию мне дал. Бедное семинарское начальство оказалось в сложном положении: с одной стороны, при моих документах имелась рекомендация митрополита Никодима, а с другой стороны, в том же личном деле было напечатанное на машинке краткое содержание газетного на меня фельетона. В этот момент митрополит был где-то за границей. По возвращении его у нас состоялся разговор. Владыка Никодим пояснил мне, что существуют круги, заинтересованные в том, чтобы меня в семинарии не было. И бездействовать они, конечно, не будут.

Оставался один-единственный выход — найти архиерея, который согласился бы рукоположить меня в священный сан без официального семинарского образования, только на основе самостоятельной подготовки, — вспоминает о. Евгений. — И такой архиерей нашелся!

Это был весьма уважаемый иерарх — архиепископ Иркутский Вениамин. Человек глубокой, строгой духовной жизни, он пользовался огромным авторитетом среди верующих (и не только в Иркутской епархии!). Его любвеобильность, молитвенность, общительность создавали вокруг него такую атмосферу, что после общения с ним каждый человек чувствовал себя обновленным.

В жизни он много претерпел за веру. После войны был репрессирован и десять лет пробыл на Колыме. Как известно, живыми оттуда возвращались немногие. Когда он работал в шахте, там однажды произошла авария, во время которой его травмировало глыбой в грудь. После относительного выздоровления он был признан непригодным к физическому труду, и его оставили при санчасти в качестве фельдшера. Служба в санчасти лагеря не только спасла жизнь владыке, но и дала все-таки возможность тайно молиться.

Нательного креста носить не разрешали, иметь иконы — тем более. Чудом сумел владыка сохранить в заключении иконку Божией Матери, напечатанную на тонкой бумаге. В лагере часто делали обыски. Чтобы утаить свою единственную святыню от надзирателей, он складывал ее тонкими узкими полосками — «гармошкой» — и зажимал между пальцев, поднимая руки вверх. Видя такую откровенность, обыскивающие не требовали раздвинуть пальцы. Тогда была бы беда. Но Бог хранил. На настольном календаре владыка нарисовал медицинский крест красного цвета, а для маскировки сделал надпись: «Чистота — залог здоровья». В удобный момент на эти крест и иконку он молился. Когда владыка стал Иркутским архиереем, этот самодельный календарь сохранялся на память на его письменном столе.

Много перестрадавший сам, владыка живо откликался на человеческие страдания и всегда был готов протянуть руку помощи. В приезжавших клириках он видел прежде всего священников, служителей Бога. Встречал их радушно, сажал с собой за стол, предлагал ночлег и старался окружить домашним теплом, как дорогого гостя. В то же время всё это не значило, что владыка был чрезмерно мягким и безвольным. Далеко не так! Со всем этим он умело сочетал строгость и требовательность. С глубокой благодарностью я буду помнить этого человека всю жизнь. В осеннюю Казанскую 1967 года в Знаменском соборе города Иркутска архиепископ Вениамин рукоположил меня в священники».

За свои самостоятельные действия иркутский владыка Вениамин и сам принял на себя такое же гонение.

К нему неоднократно приходили с вопросами: «А вы, когда принимаете людей в епархию для рукоположения в священный сан, хотя бы спрашиваете документы и интересуетесь ли их прошлым? Ведь могут приехать люди неблагонадежные!»

Спустя некоторое время в областной газете появилась погромная статья против Церкви: «А пастыри кто?» Бедного владыку Вениамина трясли по политическим обвинениям, результатом которых в послевоенные годы был концлагерь на Колыме. К старому нелепому обвинению в сотрудничестве с Гитлером было добавлено и новое: владыка Вениамин, дескать, подбирает кадры духовенства из неблагонадежных людей.

Такой удар принял на себя престарелый архиерей только за то, что позволил себе самостоятельно решить, что рекомендуемый человек достоин священного сана. Вскоре владыку Вениамина перевели в другую епархию.

Второй пример архиерейской власти прямо противоположен первому. В одной из центральных епархий был также священнослужитель, неугодный «органам». Человек безукоризненный, он не давал ни малейшего повода каким-либо образом придраться к нему. И тут на помощь властям пришел епископ. Однажды этот священнослужитель под вечер зашел к своему другу, священнику соседней епархии, до которого от его дома было 15 минут ходьбы. Но дорога лежала через речку, разделяющую две разные области и, следовательно, две епархии. А по церковным канонам без согласия правящего епископа священник не имеет права покидать епархию. Об этом визите узнал владыка и быстро сориентировался в поиске обвинения в каноническом нарушении. И вот посещение друга священника было истолковано как самовольная отлучка из епархии (на целых полчаса!). Так владыка выручил «органы», у которых не хватило фантазии на обвинение. Священник был запрещен в священнослужении, а владыка повышен в очередном церковном звании.

Эти два случая из жизни шестидесятых — семидесятых годов лучше многих учебников показывают суть того, что происходило в нашей Церкви. Отец Павел, еще в Мологском Афанасьевском монастыре воочию видевший такие высокие образцы святительского служения, какими являлись Патриарх Тихон и митрополит Ярославский Агафангел, и позднее, в лагерях, встречавший истинных святителей в арестантской робе — «была там целая епархия!» — в середине шестидесятых годов однозначно приходит к ясному выводу:

«Много архиереев, но не все святители. Оказывается, и архиереи…» Длинное многоточие. Эта запись помечена в дневнике датой 11 мая 1967 года. Отец Павел уже возведен в сан игумена, но церковные регалии не мешают ему здраво смотреть на суть вещей.

«23 мая старого стиля (5 июня н/ст.) в день Всех Святых, в земле Ростово-Ярославской просиявших, удостоен возведения в сан игумена в Ярославском Феодоровском кафедральном соборе архиепископом Ярославским и Ростовским Сергием, — записано в дневнике об этом важном событии. — Накануне за всенощной читал шестопсалмие и канон».

В эти годы в тетрадях о. Павла появляется мысль о том, что значит истинное церковное служение:

«Служение в священном сане есть сораспятие Христу на кресте, а с креста не сходят, а возносятся и снимаются».

Стремление властей осуществлять меры по гонению на Церковь руками правящих архиереев как бы переворачивало вверх дном всю традиционную систему святоотеческого благочестия. Но многие епископы умели вовремя распознать коварство безбожников.

«Одни из них находили выход из положения дипломатическим путем, — обрисовывают ситуацию того времени очевидцы, — другие откровенно противостояли произволу, третьи соглашались с требованиями уполномоченных, четвертые сочетали дипломатию с противостоянием».

Духовная дочь митрополита Ярославского и Ростовского Иоанна (Вендланда) рассказала о том, что в дневниках его сестры, монахини Евфросинии, после ее смерти прочитали запись: «Бедный владыка! Как тяжело ему, что близкие люди предают его». И дальше назывались имена людей из окружения владыки, которые доносили в «органы» всю информацию о том, что делает, говорит и с кем встречается митрополит Иоанн.

В 20–30 годы с духовенством расправлялись открыто: мученическую кончину и мученические венцы приняли тысячи церковнослужителей. А что делать священнику, который слышит от уполномоченного по делам религий откровенное предупреждение: «Не смейте поднимать приход, а то сниму с регистрации?» Практиковался и такой метод: прежде чем зарегистрировать молодого священнослужителя на приход, с ним проводили беседу, при которой присутствовало третье лицо. Большая часть этой беседы заключалась в том, что уполномоченный по делам религий выходил за дверь, а присутствующее третье лицо вступало в разговор, в котором желающему зарегистрироваться священнику предлагалось доносительство на сослуживцев и прихожан. От результатов разговора зависел и вопрос регистрации, при этом причины отказа уполномоченные не обязаны были объяснять.