Наталья Черных – Плследний из Мологи. Жизнеописание архимандрита Павла (Груздева) (страница 64)
Батюшка даже указывает страницу 180 из журнала «Душеполезный собеседник» за 1909 год № 6, откуда взято это стихотворение. Очень любил о. Павел ворошить старые дореволюционные журналы — собирал и привозил их отовсюду. А сколько у него было прекрасных старинных книг! Какая-то их часть сохранилась еще со времен Мологского Афанасьевского монастыря, хотя очень многое изъяли при обыске и конфискации в 1941 году. Но большая часть книг была собрана отцом Павлом, когда он жил в Верхне-Никульском. Поедет в Москву или Петербург, обойдет все антикварные букинистические магазины.
«Приедешь, бывало, встречать его к поезду в Шестихино, — вспоминает «друг детства» Владимир Иванович, — он из вагона вылазит — одна стопка книг, перевязана веревочкой, другая стопка, третья… Так и возил их пачками».
И все, кто был в сторожке о. Павла, обращали внимание на множество старинных книг на стеллажах. Сам отец Павел был человек настолько начитанный, что свободно разговаривал на любую тему и с докторами наук, и с академиками — много их ездило к нему из соседнего поселка Борок, элитного академгородка, построенного И. Д. Папаниным. Кто бы ни приезжал в церковный домик при храме Святой Троицы в Верхне-Никульском, чувствовал особую атмосферу, которую трудно передать словами. Как вспоминает один из близких к о. Павлу людей, в то время работавший в милиции:
«Я тогда не знал о. Павла и приехал в церковь села Верхне-Никульского как представитель власти с участковым милиционером, чтобы сфотографировать все церковные ценности, которые могут украсть. Такое было у нас задание. Отец Павел, выслушав, говорит нам:
— Ребяты, подождите, всё сделаем. Садитесь за стол.
Погода была плохая, мы устали с дальней дороги и, не занимаясь своим делом, сели за стол. И вот в беседе о жизни — что-то такое простое, душевное — я вдруг почувствовал особую атмосферу этого дома. Представьте, сторожка, в углу два десятка икон, мерцание лампад… Как сейчас помню, в полумраке — огромная икона Спасителя, ковчежна, работа начала XIX века, прекрасной сохранности, чуть закоптившаяся. И этот лик так строго смотрит на меня. И тут же — теплая печка, кошка, мирная беседа.
Я даже не знаю, что на меня повлияло больше — отец Павел с его словами, с его домашней обстановкой или этот лик Спасителя. Именно всё мирное такое, идет разговор за жизнь. Отец Павел спрашивает, как служба — и такие вопросы профессиональные задает: как идет раскрываемость преступлений, какие мазурики где-то как-то там себя проявили.
Это было удивительно — проехать двести километров по бездорожью, забраться в глушь, и вдруг человек проявляет такие недюжинные знания, даже словесные обороты употребляет как профессионал.
В эту первую встречу он подарил мне книжку Немировича-Данченко «По привольям, раздольям» — очерки, рассказы, издательство Ивана Дмитриевича Сытина. Книга дореволюционная, такая уже полуразвалившаяся — отец Павел собирал старые книги. На ней написал: «Прекрасному человеку, которого зовут Володя, где он живет, не знаю, а он хороший человек. Павел Груздев».
Утром вместе с о. Павлом мы вошли в храм, я сфотографировал все, что могут украсть: лампады, иконы, кресты, всё и вся — необязательно из драгоценного металла. И уехал. Но зерно душевности осталось. Это трудно объяснить. Чувство он заронил во мне такое — что вот именно там Россия. «Тут русский дух, тут Русью пахнет…» Пусть это литературное выражение, но так оно и было».
Чтобы представить себе церковную сторожку, где жил о. Павел, достаточно вспомнить стихотворение о смерти сельского священника Захара, где описывается дом и домашняя обстановка:
У о. Павла на стенах висели такие же картины и фотографии, портреты близких людей. Много фотографий святых мест и святых новомучеников двадцатого века — митрополита Петроградского Вениамина, митрополита Киевского Владимира и других — хранилось в папках на стеллажах. В сенях и над печкой отец Павел развешивал пучки лекарственных трав, которые по монастырской своей выучке собирал он в полях и лесах, оттого в доме всегда пахло ароматами разнотравья.
По углам церковной ограды стояли еще три такие же церковные сторожки: одна, напротив дома о. Павла, была для гостей; вторая, в юго-восточном углу, до революции служила ризницей, о. Павел хранил здесь капусту; третья была пекарней, где пекли просфоры.
Тот конец села, где на высоком берегу реки Ильдь — река течет здесь с поворотом — стоит Троицкая церковь, так и называется — Церковный конец. Он небольшой — улочка и рядом дома, дворов около двадцати. Идущий от церкви в глубь деревни Длинный конец — дворов 60. А если в село Верхне-Никульское идти с дороги, которая по-местному названа в шутку БАМом (в 70–80-е на всю страну гремела знаменитая стройка БАМ — Байкало-Амурская магистраль) — то увидишь Семичастный конец, то есть конец, состоящий из семи частей.
Со стародавних времен каждый конец села Верхне-Никульского имел свой церковный праздник: на Церковном конце праздновали Введенье — 4 декабря — Введение во храм Пресвятой Богородицы, Длинный конец праздновал Николу 19 декабря, а Семичастный — Ильин день 2 августа. Это были дореволюционные традиции, которые передавались из поколения в поколение, как объясняют жители Верхне-Никульского:
«Село-то большое, священнику за один день обойти всех трудно. А в гостях побывать надо у каждого — это не отцом Павлом установлено, так было, пока церковь существовала. Поэтому у каждого конца свой праздник, так же, как в каждой деревне или группе деревень. Например, у нас в Семичастном углу дед живет — мы идем туда на праздник летом, в Ильин день. У нас Введенье — все к нам идут. Собирались, песни пели, под гармошку плясали. И отец Павел ходил по домам в гости. Еще какой обычай — священник приходит, его, как правило, чем-то одаривают. Кто пироги дает, кто яйца, кто муки, кто чего. Ведь священник брал и содержал приход, от государства ничего не получал. Кормить надо священника. И продуктами давали, и деньгами в церковь носили. Кто как мог. Но поддерживал, как правило, каждый. Не принято на Руси было, даже в самые тяжелые времена, чтобы каждый сам по себе — это не сейчас…»
Престольный церковный праздник Святой Троицы считался общим для всего села. Посреди Верхне-Никульского, где сейчас разбит сквер, раньше находилась большая площадка, огороженная лавочками. Сюда приходили на праздник из других деревень, обычно бывали драки. «Зарежут кого-то — нормальное явление, — рас-сказывают старожилы. — После каждого праздника месяца через три-четыре приезжал суд, разбирали, судили». Иногда даже говорили так: «Праздник плохо прошел — никого не зарезали, никого не убили. А если зарезали — о! праздник прошел как надо».
Так старинные традиции соединялись с современными, атеистическими. Народ, который назвал себя именем Христа — крестьяне, то же самое что христиане — потеряв Бога, стал умирать и деградировать, пьянствовать и драться на ножах. И в церковную сторожку отца Павла часто шли не за духовным советом и утешением, а за стопкой с большого похмелья. Придет, бывало, такой бедолага:
— Батька, налей!
О. Павел сначала отругает его как следует:
— Бессовестный ты!
— Ну что, батька, сделаю, ну мучаюсь я.
— На вот, и больше не приходи.
Нальет ему рюмку.
— Спасибо на добром слове, — выпьет мужичок и пойдет, знает, что больше не нальют.
«А толчок надо человеку дать, — комментирует эту ситуацию сосед о. Павла. — Он ведь помереть может. Я сам знаю, как тяжело народу».
Раньше хоть в колхозах дисциплина была: в посевную, сенокос или уборочную не сильно попьянствуешь. А как начнется осень, зарядят дожди, начнут стучаться в окошко к о. Павлу: «Батя, займи до аванса».
В Верхне-Никульском с 62-го года был колхоз «Великого», по названию головного села, где располагалась контора. Все мужики — то в колхозе, то на шабашке, рыбы много ловили — залив-то рядом.
По первости мужчин в храме совсем не было, одни бабы. На крестный ход икону некому нести — это всегда считалось в церкви сугубо мужским делом. Празднуют «Достойную» — полагается крестный ход, а икона-то — благословение Афонское — большая, тяжелая.
Отец Павел говорит:
— Девчонки, икону понесёте!
И несли.
Потом, рассказывают, стал ездить в Троицкую церковь один парень из Бежецка, звали его Коля. Но такой странный — встанет посреди храма и стоит. Отец Павел говорит своей алтарнице Надежде — она же была и старостой церкви после Катерины Алексеевны: