Наталья Бутырская – Сага о Кае Лютом (страница 27)

Три мощных гребка руками — и я вышел на берег неподалеку от десятиногой туши в толстом панцире размером с валландского быка. Тварь угрожающе щелкала здоровенными клешнями, смотрела на меня круглым глазом на шевелящейся ниточке, но в атаку не лезла — чуяла сторхельтову силу.

Я подпрыгнул, замахнулся копьем, целясь в глаз. Бронированная мерзость отскочила с быстротой, которую я не ожидал от неповоротливой на вид твари, а глаз втянулся куда-то внутрь панциря. Плохо. Придется долго ковырять, прежде чем достану до сердца.

Отыскал взглядом верзилу-хельта на четырнадцатой руне. Живой. Уже хорошо.

— Акке! Копьё сюда!

В девяти шагах от меня в прибрежный песок воткнулся кол с железным наконечником — Акке заранее себе прикупил, к сторхельту готовился. Как раз то, что нужно. Мое копье делалось для тварей без панциря, чтоб оставлять широкие раны.

Я снова разбежался, на лету выхватил копье. Непривычно тяжелое! Оттолкнулся от земли и ударил что было сил в буро-коричневую броню. Бум. Скшшшш. Копье скользнуло в сторону, оставив лишь небольшую царапину на спине твари. Будто в стальной умбон ударил ножиком. Плохо дело. Почти всех моих молотобойцев уже покромсали на куски. Всего один остался. Надо отвле…

Что-то жестко сдавило мне ногу и потянуло прямо на клешню. Я отчаянно швырнул копье, попал прямо в щель между нижней и верхней половинами панциря, но в тот же миг меня самого отбросило куда-то вправо. Оглушительный клекот разнесся по берегу, и мои парни тут же набросились на тварь со всех сторон.

Слегка оглушенный, я приподнял голову.

Кровь.

Много крови.

Вокруг лежали погнутые секиры, поломанные копья, молот…

Надо встать. Скорее… Я стоял на четвереньках и не понимал, почему такая слабость. Впервые с тех пор, как отведал твариное сердце, я был настолько слаб. Нарл, дай мне силу! Я одной лишь волей вздернул себя на ноги и тут же повалился набок. Левая нога словно онемела, но в то же время ее резало жесточайшей болью.

Превеликая Бездна!

Я оперся на руки и посмотрел на ноги. На ногу. Ниже левого колена не было ничего, только боль и буро-красный песок. А в сотне шагов от меня бушевала раненая тварь. Из-под панциря торчало древко копья Акке, и какой-то толстый розовый жгут хлестал землю вокруг бугристого уродливого тела.

— Мразь! — взрыкнул я и выпустил всю свою рунную мощь на волю.

Хускарлы, стоявшие в двадцати шагах от берега, упали как подкошенные, а тварь завизжала так, что уши заложило. Дернулась влево, вправо, а потом засеменила к морю.

— Стоять, Безднова отрыжка!

Не глядя, я закрутил две петли каната вокруг ножа. Бросок. Удалось зацепиться за одну из суставчатых лап прямо в месте сгиба. Второй рукой я схватил чей-то меч и воткнул по рукоять в землю. Только бы удержать…

Дохни! Сдохни же, тварь. Пусть она лопнет изнутри. Я раздавлю ее прямо в панцире всей мощью шестнадцати рун! Из ушей потекло что-то теплое. В голове слышен только тонкий противный свист. Чудовище металось, дергало руку. Еще держать! Плечи разрывало болью, но пока еще силы хватало.

Еще рывок. Меч переломился, и тварь махом перескочила к воде, утаскивая меня за собой.

Нарл…

Пиво снова подали безвкусное. Как вода. Нет ни голосов, ни шелеста волн, только еле слышный шум. Вместо левой ноги — обрубок, постоянно дергающий болью.

Если я верно понял то, что показывали руками Вагни и Йорген, то в тот миг, когда тварь скрылась в море, подоспела конунгова дружина. Никто не ожидал, что тварь выскочит на берег. Никто… Веревку, что утягивала меня на глубину, успели перерубить, а меня самого тут же понесли к Орсовым служительницам.

И вот уже седмицу я сплю там, где велят, ем то, что дают, пью то, что наливают выжившие хирдманы. То и дело меня хлопают по плечу, что-то говорят, но у меня нет сил поднять голову и посмотреть им в глаза. Я не хочу видеть жалость друзей и насмешки врагов.

Если бы бой шел в воде, я бы точно эту гниль в одиночку уделал… Точно бы уделал! Да! Точно бы убил! Только бы в воде! Точно! Убил бы. В воде лишь бы! Сволочь! Точно… В воде… Тварь! Уделал бы… размазал… Выродок… Точно бы…

Напоминаю, что это конец первой песни, а не всей книги. Продолжение здесь же

Песнь 2. Глава 1

Когда закончилась похлебка и выкупленное пиво, когда утихли разговоры, и ульверы улеглись спать либо встали на страже, я поначалу тоже привычно завернулся в одеяло, но сон никак не шел.

У меня из головы не выходила пропажа ярла Гейра. Мы не были друзьями, даже маломальской приязни меж нами не сложилось. Я ему не нравился, потому что убил Торкеля на его землях и поставил слово ярла под сомнение, он мне — потому что чуть не закопал меня заживо. Пусть ульверы, тогда еще бывшие под Альриком, вывезли ярла с обреченного на погибель острова, но пришли слишком поздно. Всю семью Гейра к тому времени уже сожрали твари прямо на его глазах.

Так что, хотя любить его мне было не за что, уважать я его уважал. Он хорошо правил своими землями, несмотря на скудность урожаев люди ели сытно и жили мирно, сам ярл не чурался битвы и неспроста поднялся аж до сторхельта.

Если кто и должен был выжить в такие времена, так это ярл Гейр Лопата. Но он, как и большинство воинов, привык сражаться на суше. Для водных тварей почти ни у кого не было ни подходящих даров, ни умений, ни опыта, кроме разве что Флиппи Дельфина.

К тому же корабли… Драккары хороши многим: и быстротой, и легкостью, и устойчивостью, а вот крепостью похвастаться не могут. Бездарный хускарл одной лишь силою пробьет дыру в борту, хельт же легко сломает киль — хребет драккара. Да, почти все норды неплохо плавают, но плавать и сражаться в воде — не одно и то же.

А ведь тварям, чтобы захватить Северные острова, не нужно ждать зимы и ползти куда-то сквозь льды. Им довольно лишь заполонить окрестные воды и перекрыть морские пути. Что станется, если все люди будут заперты на своих островах? Тот же Сторбаш себя худо-бедно прокормит. Да, лишних детей снова начнут относить в лес. Да, стол немного оскудеет рыбой, пропадут пряности, но прожить можно на хлебе, козлятине и сырах. А что делать с железом? Со льном, который у нас почти не выращивают? Корабли, паруса, утварь… Глиной отцов остров тоже не богат. Скоро мы станем жить, как на Туманном острове: одеваться в шкуры и шерстяные вещи, охотиться с костяным оружием, есть корешки да шишки. А еще следить, кто на ком женился и кто кому родней приходится.

Да, многие жители Сторбаша никогда не покидали родные берега. Но туда часто заходили торговцы, рассказывали о чудесах, что в мире творятся, привозили, помимо товаров, новые песни и сказы.

Словом, я боялся. Если уж ярл Гейр со своими могучими и опытными воинами пропал, что уж говорить о нас? Вдруг мы не дойдем до островов или нас потопит какая-нибудь тварь после, и все наше богатство окажется на дне моря?

— Херлиф! — позвал я, усевшись и отбросив одеяло.

Отозвался почему-то Хальфсен, тогда я отправил его за своим «малым вече».

Меня чуть кольнула укором совесть: я совсем перестал звать на такие сборища Тулле. Он сильно отстал по рунам, я уже не мог полагаться на него в бою, и это как-то передалось на всё остальное. Я не искал больше его поддержки, не просил подсказок, а сам он не напрашивался. Держался со всеми ровно, но дружбы ни с кем близкой не водил, чаще сидел наособицу, ел наособицу, молчал. Будто поставил меж собой и хирдманами стену. Может, так и надо было по их жреческим обычаям, только по душе ли это ему самому?

Тулле всегда мечтал жить с земли, сажать ячмень и просо, пасти коз, растить детей, но бог судьбы Мамир, видать, уготовил ему иную жизнь. Прежде Тулле был изгоем из-за безудержных приступов ярости, во время которых он мог и убить ненароком, а теперь — из-за видений, чудных речей и покровительства Мамира.

А вдруг ему уже и не интересны мелкие дела хирда? Ведь Тулле говорит с богами, видит мир по-иному, и заботят его теперь совсем иные мысли.

К тому моменту, как подошли разбуженные Хальфсеном Херлиф, Дометий, Хундр, Пистос с Милием, Вепрь да Дагейд с Трёхруким, я уже успокоился насчет Тулле. Пусть лучше спит.

Я поведал ульверам о тревожащих меня мыслях и добавил:

— Потому хочу часть серебра оставить здесь, на Триггее. Мало ли как дальше сложится. Надо, чтоб те, кто выживет, не остались ни с чем, даже если потонут оба корабля или погибнет хирд. И чтоб семьи ульверов, если вдруг им придется покинуть свои дома, тоже смогли купить землю и скот в новом месте.

Речь шла, конечно, о тех семьях, что живут нынче на Северных островах. Сейчас нордов в хирде немного, едва ли два десятка наберется, да и не у каждого из них есть родные, о которых стоит позаботиться. Свистун, к примеру, не женился и не завел детей, а родители давно померли. Родичи Сварта относились к нему хуже, чем к рабу, так что вряд ли он захочет поделиться с ними серебром.

— Хорошая задумка, — кивнул Простодушный. — Надо было еще где-нибудь в Альфарики прикопать.

— Нужно место найти приметное, но чтоб люди туда не забредали, — сказал Хундр.

— Можно, конечно, и закопать, — заметил я, — но лучше передать Стюрбьёрну. К тому же он и его сын умеют читать по-живичски. Если дать ему грамотку с именами всех хирдманов и попросить, чтоб он раздал серебро лишь им и тем, кто назовется родичем кого-то из нас, тогда будет еще надежнее. И я не буду тревожиться, что кто-то из псов сбежит и заберет все добро себе.