Наталья Буланова – Преданная жена генерала драконов (страница 13)
Хотя бы на год, что она здесь. Захочет — на весь оставшийся срок. Я должен отвечать за поступок побратима, взять на себя ответственность за варанскую деву.
Поэтому эти ее угрозы, произнесенные сквозь стиснутые зубы, меня даже радуют.
Когда она наконец понимает всю тщетность попыток сдвинуть меня с места, опускается рядом.
Она без сил, я — в моральном аду.
Лежу, притворяясь беспамятным, и слышу ее прерывистое дыхание. Близко. Чувствую боком исходящее от нее тепло.
Я — генерал Рантара. Прошел через сотню сражений, выживал в раскаленных пустошах, принимал решения, от которых зависели тысячи жизней. Но никогда не чувствовал себя таким беспомощным, как сейчас, лежа у ног этой женщины и играя в кошки-мышки с ее милосердием.
Она вкусно пахнет. Мне хочется дотронуться до нее, но я не могу себя выдать. Хочется еще раз ее рассмотреть.
Запомнил только, что она очень симпатичная. Узнал, что очень упрямая. А еще — достаточно хладнокровная, как и я.
Стоп. Это просто долг. Она просто будет под моей опекой. Ничего больше.
Я должен как можно быстрее войти к ней в доверие, потом все объяснить и взять ответственность. А потом вернуться на поле боя.
Я договорился с императором о трех месяцах покоя. Мне нужно уложиться за этот срок.
Она шевелится рядом, и я замираю.
— Держись, я скоро, — говорит она, и я чувствую, что она встает на ноги и удаляется.
Открываю один глаз и вижу, как она скрывается за высокими сорняками. Скрипит калитка.
Куда это она? Что задумала?
Я смотрю на небо и злюсь сам на себя.
Чем я занимаюсь? Ложью пытаюсь заслужить доверие. Достойно ли это воина?
Но когда вспоминаю ее лицо, искаженное ненавистью, когда она осознает, что перед ней враг, пусть и раненый, понимаю: другого пути нет. Она не позволила бы мне подойти иначе.
Эта женщина способна скорее умереть с голоду, чем принять помощь от того, кого считает врагом.
Так что буду играть эту роль. Буду лежать здесь, пока она не привыкнет к моему присутствию.
А потом... Потом я покажу ей, что значит иметь рядом генерала Рантара. Мы возродим этот виноградник. Я превращу эту пустошь в цветущий сад. Я верну ей этот дом.
Она будет довольна. Муж у нее оказался подлецом, и она не поздно об этом узнала. Она получит в собственность родную землю. Я соберу ей приданое, сделаю ее завидной невестой. Помогу выбрать надежного спутника жизни.
Я в этом деле ненадежен. Тот, кто рискует жизнью, как я, не должен заводить семью, чтобы там ни говорили о том, что варанская дева появляется в жизни рантарианца не зря.
Даже если она продолжит ненавидеть меня. Даже если единственное, что я заслужу, — это ее презрение.
Я сделаю все по кодексу, все по чести.
Глава 15
— Зови меня Лейфом, — кивает старик на прощание, и в уголках его глаз собираются лучики морщин. — Заходи, если станет скучно.
При этих словах он так хитро стреляет глазами куда-то за мою спину, в сторону моего разоренного дома, что сомнений не остается: он-то уж точно не сомневается, что скучать мне не придется.
— Спасибо. Я — Вики.
Пригласить его в ответ с тем же радушием у меня не выходит — в горле застревает ком, плотный и колючий. Он все же один из них. Рантарианец.
Принять его дружбу — для меня все равно что плюнуть на могилу отца. Но условия жизни здесь суровые, а он — единственная живая душа, что кажется хоть сколь-нибудь нормальной.
Через него можно выведать и про куратора, и про здешние порядки. Он сжалился надо мной в телеге, но не отпустил. У него была дочь, отражение которой он видит во мне. Думаю, можно будет сыграть на этом.
Промелькнула мысль, не он ли мой загадочный куратор, прикидывающийся добряком. Но я тут же отметаю ее.
Не верится, что этот седой мужчина с усталыми глазами мог придумать ту циничную систему баллов, где за поцелуй платят как за новую крышу.
Нет, мой невидимый надзиратель куда изощреннее. И он явно не спешит выходить из тени.
Возвращаясь к раненому, я чувствую, как поднимается ветер. Он рвет с головы непослушную прядь и швыряет ее мне в лицо, словно дразня. На мгновение мне кажется, что мужчина на земле приоткрывает глаза, и я замираю, опускаясь на корточки рядом.
Но нет. Лишь бред и жар шевелят его ресницы.
Небо темнеет на глазах. Свинцово-лиловые тучи ползут как стая чудовищ, поглощая последние лучи солнца.
— О нет, — тихо выдыхаю я, глядя на его неподвижную фигуру. — Кажется, судьба решила испытать всерьез и тебя тоже.
Мы оба словно попали в ее черный список.
Я слышу первый тяжелый удар капли о землю, а вторую каплю ощущаю щекой. Следом же с оглушительным ревом обрушивается водяная стена.
Я замираю под этим небесным водопадом, смотря, как потоки смывают грязь и кровь с тела раненого, обнажая бледную кожу и омывая царапины на лице.
Великий Аль, да что же это такое? Неужели нам суждено прожить этот тяжелый период вместе?
Бросить его здесь — все равно что убить собственными руками. Сдвинуть — нереально. Остается одно: создать укрытие. Но из чего?
Взгляд выхватывает в полумраке сарая несколько длинных, грубо оструганных досок — останки старого забора. Сердце замирает от слабой надежды. Хватаю то, что могу унести.
Потом вижу охапку выцветшего на солнце камыша и лебеды — папины запасы для мульчи, позабытые в самом сухом углу. Легкие, упругие, они должны отталкивать воду.
Тащу свою ношу обратно, спотыкаясь о размокшую землю, которую дождь уже превратил в жижу. Вода заливает глаза, стекает за воротник, но я не останавливаюсь.
Втыкаю доски в землю, создавая шаткий каркас пирамиды. Руки дрожат от натуги, сырости и холода. Сверху набрасываю сено — камыш ложится неровным слоем, но вода, скатываясь с него, как с гусиной спины, дарит ощущение маленькой победы.
Но порыв ветра шатает конструкцию. Если ее не держать, то ее рано или поздно сдует с рантарианца.
Приходится втиснуться внутрь и крепко схватиться за доски.
Почему тут так жарко?
Моя нога касается тела рантарианца, и у меня создается ощущение, что я обжигаюсь о печь.
— Началась лихорадка? Это же плохо, да? Очень плохо.
А он становится все горячее и горячее. Скоро в нашем маленьком шалаше душно и влажно до такой степени, что у меня по спине стекает пот.
Я не лекарь, я агромаг с узкой специализацией. Более того, я так мало знаю о рантарианцах.
Что же мне делать? Бежать за Лейфом?
И тут я вижу, как мужчина широко открывает глаза, а их словно заволакивает искрящий синий туман.
Царапины на его лице начинают затягиваться прямо на глазах. В полутьме шалаша я даже не сразу понимаю, что это не тени.
Что это за магия такая? Неужели легендарная регенерация тех, в ком сильна древняя кровь?
Я отодвигаю повязку на его груди в сторону и с удивлением вижу рубец на месте глубокой рваной раны.
— Да кто ты такой? — Мой шепот тонет в раскате грома, а рантарианец закрывает глаза.
Проходит секунда, другая, и мне кажется, что он уже не такой горячий.
— Эй! — осторожно зову я его, дотрагиваясь до руки. — Ты как?
Он резко распахивает глаза, его рука ложится на повязки. Он тянет их, рывком срывает и садится.