Наталья Бонецкая – Поэтика Достоевского (страница 118)

Может возникнуть также правомерный вопрос: не означает ли «карнавализация» мира Достоевского Бахтиным отрицание последним общепризнанного (С. Булгаков, Вяч. Иванов, Андрей Белый, Бердяев) трагического аспекта воззрений писателя? Связывая творчество Достоевского с культурой смеховой, Бахтин как бы смягчает свой невероятный по дерзновению тезис через введение понятия (во второй редакции) «редуцированного смеха» – смеха, ушедшего из сюжетного плана произведения в его до-словесную глубину. Однако Бахтин прекрасно отдавал себе отчет в своих, для советского времени революционных, новациях[308]. «Дионисийская бездна», которой Бахтин в 1960-х гг. обогатил свое представление 1920-х годов о человеке, в ницшеанском воззрении есть материнское лоно трагедии. Потому, говоря о «карнавальной» атмосфере произведений Достоевского, Бахтин не столько педалирует смеховое начало в них, сколько указывает на трагизм мироощущения Достоевского. «Редуцированный смех» выступает у Бахтина лишь как эвфемизм, призванный, кроме всего прочего, скрыть ориентацию Бахтина – автора «Проблем поэтики Достоевского» – на традицию русского ницшеанства первой половины XX века.

Книга «Проблемы творчества Достоевского» полностью и почти без изменений вошла в труд «Проблемы поэтики Достоевского», – потому ее комментирование будет минимальным. Работа Бахтина над исходным текстом книги состояла во введении в него более или менее пространных дополнений (важнейшее из них – заново разработанная четвертая глава), которые мы и охарактеризуем в наших примечаниях. Комментарии ко второй редакции, касающиеся собственно философии диалога Бахтина, полностью применимы и к раннему варианту книги о Достоевском.

¹ Во второй редакции Бахтин далее предпринимает обзор литературы о Достоевском, начиная с рецензии А. В. Луначарского на его книгу 1929 г. (Кирпотин, Шкловский и пр.).

² Перерабатывая первую редакцию книги, Бахтин ниже развивает представление о свободе героя в полифоническом романе Достоевского и о позиции автора, обеспечивающего эту свободу. С помощью досконального анализа текстов Достоевского (он отсутствует в книге 1929 г.) Бахтин прочеканивает свою диалогическую философию и выдвигает ее на первый план рассуждений.

³ Тезис о художественном изображении идеи во второй редакции подкреплен бахтинским толкованием ряда текстов Достоевского. Чисто литературоведческий (в действительности герменевтический) аспект вообще во второй редакции усилен (в первой отсутствуют анализ рассказа Л. Толстого «Три смерти», комментарии к «Бобку» и «Сну смешного человека» Достоевского, полемика с В. В. Виноградовым о Чернышевском-романисте и т. д.).

⁴ Раздел об афористическом мышлении, не свойственном Достоевскому, Бахтин заново включает в переработанную версию своей книги.

⁵ Если начиная с этого момента Бахтин сводит на нет свои рассуждения о типе сюжетов у Достоевского (в первой редакции он останавливается на авантюрном сюжете, как в наибольшей степени отвечающем художественным замыслам писателя), то во второй редакции книги о Достоевском именно здесь ее автор приступает к изложению своей знаменитой теории литературных жанров, связанных со смеховым фольклором. Досконально описав уходящий корнями в европейскую античность жанр мениппеи, Бахтин связывает с ним поэтику Достоевского.

⁶ Во второй редакции Бахтин счел необходимым начать главу о «слове» у Достоевского подробным разъяснением разницы между традиционной лингвистикой и разработанной им самим металингвистикой – учением о диалогических отношениях в языке.

⁷ Поздний Бахтин избегает «социологических» терминов, господствующих в нижеследующих рассуждениях первой редакции: на место «социологии слова» уверенно встает «металингвистика».

⁸ Модифицируя первую редакцию своей книги, Бахтин исключает из обновленного варианта разбор внутреннего диалога Раскольникова.

⁹ Нижеследующую концовку III главы, посвященную опять-таки социальности слова, Бахтин не включил во вторую редакцию.

¹⁰ В заключительных страницах первой редакции, содержащих уточнение Бахтиным его термина «идея» (не совпадающего с категорией Платона) и размышление об «общине в миру» – они не вошли во вторую редакцию, – можно расслышать отголосок воззрений Серебряного века. У Бахтина они фундаментально переосмыслены и включены в контекст его философии диалога.

Примечания к статье «К переработке книги о Достоевском»

Серия фрагментов ПКД была написана в 1961 году в связи с подготовкой Бахтиным к печати второй редакции своей книги о Достоевском. Впервые эти заметки были опубликованы в сборнике «Контекст-1976» (М., 1977. С. 296–316: «План доработки книги "Проблемы поэтики Достоевского"»). Заголовок ПКД взят составителями книги ЭСТ при перепечатке заметок (ЭСТ. С. 308–327). К публикуемой подборке примыкают фрагменты, написанные в то же время (см.: Бахтин М. М. "К переработке книги о Достоевском. II" // Диалог. Карнавал. Хронотоп. Витебск, 1994. № 1. С. 70–82).

В ПКД конспективно изложена бахтинская концепция полифонического романа Достоевского и, в неразрывности с ней – основные представления диалогической онтологии. В данных черновых фрагментах Бахтин намечает направления своей будущей работы над новой редакцией книги. Прежде всего, вопрос для него стоял о существенном изменении самой концепции диалога – о введении понятия «карнавализованного» диалога, отсутствовавшего в книге 1929 года. В четвертую, фактически новую главу книги Бахтин вводил обширный материал, связанный с карнавальной традицией, которая была изучена им в 30–40-е годы в связи с работой над книгой о Рабле и размышлениями об истоках жанра романа. Новое издание книги о Достоевском, по замыслу Бахтина, отраженному в ПКД, призвано обосновать принадлежность творчества Достоевского линии «карнавализованной» литературы, уходящей в древность. Затем, именно в ПКД впервые был обоснован термин «металингвистика» (введенный в Д и не разработанный в первой редакции) и заложены основы «металингвистического» метода исследования художественной прозы. При таком анализе язык – «слово» произведения – изучается в принадлежности его конкретных элементов тем или иным субъектам высказываний; за языковым планом обнаруживается сфера «диалогического» («социального») общения личностей, а также социальных общностей. – Наконец, в ПКД поставлена задача разработки проблемы новой активной авторской позиции в полифоническом романе. Специально проработаны такие аспекты содержания книги о Достоевском, как «архитектоническая» природа смерти вместе с ее изображением (Достоевским в сравнении с Л. Толстым) и показ исповедального слова. Стоит отметить, что ряд идей ПКД в Д развит не был. В зародыше остались темы «Достоевский и сентиментализм», «катастрофа у Достоевского», равно как сопоставление диалога у Достоевского с диалогом у западных романистов. Некоторые свои устойчивые представления (об «изображении» Достоевским «духа» героя, о принципах «диалогической» этики – использовании «избытка видения» «другого») Бахтину именно в ПКД удалось выразить с особым блеском (см. с. 449–450, 460).

¹ Рассуждая о синхронии и диахронии языковой жизни, Ф. де Соссюр проводит сравнение между функционированием языка и игрой в шахматы: «И здесь и там налицо система значимостей и наблюдаемое изменение их. Партия в шахматы есть как бы искусственная реализация того, что в естественной форме представлено в языке» (Соссюр Ф. Курс общей лингвистики // Соссюр Ф. Труды по языкознанию. М., 1977. С. 121).

² Данный тезис бахтинской теологии утверждает, в сущности, традиционное представление о том, что человек сотворен Богом свободным существом. Правда, Бахтин не принимает во внимание другой стороны этого представления – постулат о неотвратимости Божественного (трансцендентного) возмездия (мир традиционной теологии «завершен» и «монологичен» в терминах Бахтина). Очевидно, мир Достоевского, по Бахтину, – адекватнейшая модель действительного мира. Интуиции Бахтина относительно «имманентной» свободы героев Достоевского близки соответствующей концепции Бердяева. Ср.: «Достоевский берет человека отпущенным на свободу (…) и исследует судьбу его на свободе, открывает неотвратимые результаты путей свободы» (Бердяев Н. Миросозерцание Достоевского. Указ. изд. С. 126).

³ В статье Г. М. Фридлендера «Роман "Идиот"» (в сб.: Творчество Ф. М. Достоевского. М., 1959. С. 173–214) содержится критика бахтинской концепции полифоничности «Идиота» (с. 211). В ПКД Бахтин намечает путь полемики с Фридлендером.

⁴ Lettenbauer W. Russische Literaturgeschichte. Frankfurt/Main, 1955. S. 250.

⁵ Ср.: «Все герои Достоевского – он сам, одна из сторон его бесконечно богатого и бесконечно сложного духа, и он всегда влагает в уста своих героев свои собственные гениальные мысли»; также «диалектика» Ивана и других героев – это собственная «диалектика» Достоевского (Бердяев Н. Откровение о человеке в творчестве Достоевского. С. 64, 70 соотв.).

⁶ Возникновение и становление личности (я) в диалоге – общее место диалогической философии. Ср., напр.: «Через Ты человек становится Я». – Бубер М. Я и Ты. Указ. изд. С. 311.

⁷ Понятие «социальности» Бахтин использует в трудах 20–40-х годов данном смысле: по существу, его интересует «атом» социума – диалог «я» и «ты». В поздних его трудах «социальность» – термин со специфическим (очевидно, отнюдь не марксистским) значением.