Наталья Барабаш – Желтый мокасин для любовника. Веселые рассказы (страница 19)
– А что это у вас творится? – невинно спросила я завлита, забирая фотографию.
– У нас сегодня «Мастер и Маргарита!»
– О господи! Это же моя мечта – увидеть «Мастера»! – воскликнула я. И уставилась на несчастного огромными голубыми глазами, сосредоточив в них всю силу страстного желания. Я чувствовала, как физически излучаю энергию, словно просветленные йоги.
Он не смог устоять. Грустно улыбнулся. Сказал: – Вообще-то у нас запрещено… Ну хорошо, пойдемте!
Мы шагнули в закулисье – сердце мое обмерло. И тут прямо на нас наскочил Юрий Любимов: он шел встречать кого-то из именитых гостей.
– Это журналист! – не без гордости пояснил ему завлит. – Берет у меня интервью!
Любимов удивленно на меня уставился и хмыкнул: – Надо же, а вот у меня никто не берет!
Мне стало безумно стыдно. Но булгаковская сила уже несла меня дальше, дальше, мы взбираемся по каким-то лестницам, наконец толкаем дверь – и я оказываюсь в фойе. Поднимаемся на балкон, завлит кивает на меня замершей на страже дежурной:
– Постоять!
И печально мне улыбается. Я так и не знаю, раскусил ли он мою любительскую игру…
Но я никогда не забуду тот спектакль. Зрительское жаркое ожидание заранее поднимало его в заоблачные выси, мы будто взлетали вместе с актерами и вместе смеялись над дурью оставленного мира.
– Что же это у вас, чего ни хватишься, ничего нет! – заговорщически спрашивал, вглядываясь в публику с авансцены, Воланд-Смехов. И зал взрывался понимающим хохотом с горьким осадочком.
И обнаженная Шацкая – спиной к залу – действительно появлялась, красивой ведьмой проносилась над сценой. И несуществующий с точки зрения коммунистического атеизма Иешуа выходил и говорил простые важные слова. Да что там. В какой-то момент мы так объединялись с актерами в одну интеллигентскую вольницу, что казалось: сейчас войдут люди в сером и скажут всем нам: граждане, а ну пройдемте!
Много лет спустя я брала интервью у Юрия Любимова. Настоящее – для «Комсомольской правды». Он пережил уже отъезд, приезд, двойное предательство, худшие времена. Я спросила его о «Мастере и Маргарите». Чувствовал ли он мистику произведения.
– Мы никогда еще не получали разрешение так легко, как на этот спектакль. И никогда так быстро не ставили – всего за 45 репетиций. Конечно, это была мистика! – отмахнулся Любимов. И снова заговорил о сегодняшнем, больном.
Не знаю, может, этот беспокойный Мастер и не заслужил Света. Но Покой он точно заслужил.
В том безвоздушном пространстве он давал нам глотнуть живого воздуха искусства. И мы рвались к тем глоткам – всеми правдами и неправдами.
Простите меня, давний таганковский завлит!
Про мужскую солидарность
В далекие времена, когда билеты надо было не покупать, а доставать, я чудом получила пригласительные на концерт «Машины времени». Тогда для Владивостока прилет знаменитой группы был событием огромного масштаба, весь город собрался на стадион слушать опальные песни про глупого скворца и новый поворот. А тут удалось вырвать в редакции билеты не просто входные, а в ВИП-ложу! Одна беда – пригласительных было два, а нас трое: я и подружка с мужем. Но не пасовать же перед трудностями! И мы разработали план. Я с подружкой будем отвлекать милиционеров, перекрывающих подход к стадиону, дурацкой болтовней, а Олежка смешается с обилеченной толпой и проскочит. Три кордона мы прошли успешно. Но толпа перед последним заслоном рассосалась, и у ВИП-ложи милиционеры встали перед Олежкой, как лист перед травой. Мы с подружкой уже прошли, а ее муж по ту сторону кордона беспомощно шарил по карманам, неубедительно приговаривая: «Да был же где-то у меня этот пригласительный. Точно был». Но по недрогнувшим лицам стражей порядка было видно, что на такую самодеятельность их не купишь. И тут что-то на меня нашло. Я сделала зверское лицо, подошла к кордону и стала злобно шипеть на Олежку противным издевательским голосом, который так ненавидят мужчины всего мира:
– Ну вот, я так и знала! Ты ничего нормально сделать не можешь! НИ-ЧЕ-ГО! Я же сказала – возьми свой пригласительный на столе! И что? Ты даже не пошевелился! Тебе было лень! А я, значит, и достаю билеты, и еще должна следить, чтобы ты их не забыл!
Милиционеры напряглись, Олежка, сходу врубившийся в замысел, забубнил:
– Счас еще посмотрю, счас! Я вроде брал…
– Может, ты это нарочно? – продолжала нагнетать я. – Точно мама говорила – ты не мужик! Ты ничтожество!
Лица милиционеров, до этого высокомерно-равнодушные, начали меняться, как в фильмах про превращения вампиров: они заострились и мне даже показалось, что их резцы стали медленно вырастать в клыки. Они мечтали меня порвать…
– Ну и что ты теперь намерен делать, тупица? Нет, ты посмотри – обратилась я уже к подружке. – Ну можно жить с таким мужем? У него же в детстве вместо аппендицита мозг вырезали! Иди, чучело, дежурь в машине – я же не поеду назад на трамвае!
Милиционеры не обменялись ни словом, ни взглядом. Они вдруг просто как по команде разжали руки, открыв для Олежки крошечный индивидуальный коридор. И как только он в него юркнул, тут же сомкнули ряды. Олег тихо шепнул им: «Спасибо, мужики!» И тут я поймала на себе ненавидящий взгляд их старшого. Видно, я очень напомнила ему его собственную жену, потому что если бы взглядом можно было убивать, я бы уже лежала на земле, продырявленная сотней разрывных пуль. Чувство мужской солидарности сработало надежнее пропуска.
…И только когда мы уже, уплотнившись, уселись на наши места, подружка сказала: «А я не поняла, ты чего на моего мужа наехала? Почему это с ним нельзя жить? И интересно, на каком таком столе ты оставляла ему пригласительный?»
Мужчина или женщина?
Пятница вечер. Мы с мужем пошли в наш любимый итальянский ресторанчик, где хозяин Микеле – практически друг семьи. Заходим. Микеле бросается к мужу. Радостно целует его три раза (а в Австрии положено – два). Потом бросается ко мне. И целует два раза.
– А чего это – меня три? – удивляется муж.
– Ну так ты же русский! У вас же целуются три раза?
– Да. А чего тогда Наташку – два?
– Ну…, – мнется Микеле. – У меня тут жена зашла… Замучаешься ей объяснять ваши русские обычаи: почему это я постороннюю даму лишний раз чмокнул.
Сидим, едим. Очень вкусно. Тут Микеле подходит ко мне и шепчет на ухо:
– Посмотри на крайний столик у окна. Да не поворачивайся! Так, будто между прочим… Как думаешь, крайняя слева – это мужчина или женщина?
Оглядываюсь. За столом 4 человека. Парень с девушкой. Еще одна девушка в открытом черном платье. И некто – с длинными светлыми локонами, застывшими под толстым слоем лака, в элегантном брючном костюме. Лицо вроде женское и даже губы чуть подведены. Но суровые мужские скулы, общая грубоватость черт и выразительный кадык на горле сбивают с толку.
– Что, не можешь бабу от мужика отличить? – посмеивается муж. – Фильм «Крокодил Данди-2» видел? Ну так действуй. Вроде бы что-то уронил – а сам за самое дорогое – хвать!
– Мне после этого путь или в тюрьму, или на разборку с женой! – говорит Микеле. – И я выберу тюрьму!
– Слушай! – говорю. – А ты читал «Тома Сойера»?
Микеле оживляется:
– Ну, читал.
– Помнишь, там тетушка вычислила переодетого пацана очень просто: она кинула ему клубок шерсти. Девочки ловят брошенное, расставляя ноги. А мальчики – сдвигая! Может, тебе что-нибудь ей кинуть?
– О! Хорошая идея! Но что я кину? Вилку? Ножик?
– Микеле! Да ты азартный! – засмеялась я. – Как-то нехорошо в посетителей ножами кидать!
– Да! – вздохнул хозяин ресторанчика. – Ну никак не получается проверить…
– Слушай, – не выдержала я. – А тебе-то какая разница, баба это или мужик? У вас же тут полная толерантность!
– Да при чем тут толерантность! – обиделся Микеле. – У меня проблема! После ужина я подаю гостям комплимент: мужчинам – граппу, дамам – лимончеллу. А что мне подавать этому крайнему слева? Их же четверо, сразу будет видно, за кого я его – или все же ее? – принял. Ошибусь – нехорошо получится! О! Пожалуй, я опрокину ему что-нибудь на брюки, и посмотрю, в какую туалетную комнату он побежит!
На что только не идут хорошие рестораторы, чтобы угодить гостям с комплиментом…
Про радость жизни
Лежим на пляже в уединенной бухточке. Сезон заканчивается, и больше никого вокруг нет. Только вдалеке какая-то лодочка.
Густая тишина, которая состоит из тихого плеска волн и треска цикад.
И вдруг я слышу странное. Откуда-то со дна пробивается мелодия. Красивая, чистая. Сначала подумала – показалось.
Нет, звучит.
Поет, что ли, кто?
Но никого рядом нет. Лодка далеко, на ней – ни души. Да и звук какой-то совсем необычный: не голос и не инструмент. Одновременно и звонкий, и глуховатый, будто пробивается сквозь толщу воды. Я подошла к скале, за которой мы устроились. Прислушалась. Ну точно, звук идет из моря. Из глубины. Наверное, примерно так пели сирены.
– Ты слышишь? – спрашиваю мужа.
– Слышу, – говорит он. – Только я не пойму – кто это поет?
– Русалки? Призраки с затонувших кораблей?
– Не знаю, но оно поет под водой!!!
Мы смотрим друг на друга в полном недоумении.
И тут из-за скалы показывается пловец. Девушка. В ластах, маске и с трубкой. И сквозь трубку несется эта удивительная, немного задыхающаяся мелодия.
То есть она плавает и от восторга прямо в трубку поет. Красивым, кстати, голосом.