Наталья Архипова – В ожидании солнца (страница 4)

И хотя снаружи дом казался скромным, внутри обычно он хранил целый мир

– Куда мы приехали? – с любопытством спросила Натэлла, озираясь вокруг.

Керем лишь загадочно улыбнулся.

– Потерпи, сейчас всё увидишь, – ответил он и уверенно постучал в дверь.

Дверь открыла невысокая старушка, одетая в скромное, но опрятное платье, поверх которого была накинута уютная вязаная кофта. От неё словно исходило тепло, словно сама доброта приоткрыла дверь в этот уютный мир.

– Бабушка Хатидже, моя королева! – воскликнул Керем, с нежностью целуя её морщинистую руку и прикладывая её ко лбу, следуя древним турецким традициям.

– Ах ты, негодник! – рассмеялась старушка, и её смех, звонкий и радостный, наполнил пространство вокруг. – Где ты пропадал? Совсем нас забыл!

– Ни за что не забыл бы тебя, – ответил Керем, подмигнув. – Познакомься, это Натэлла. Ты же нас не ждала, но я обещал ей самый лучший завтрак в её жизни!

– Ну что же, проходите скорее! – радушно замахала руками Хатидже. – Сейчас всё будет в лучшем виде! Негодник не приезжал так давно.

И прежде чем они успели что-то ответить, не задавая никаких вопросов «Кто такая Натэлла, откуда, зачем, почему…», она уже шустро засеменила на кухню. Через мгновение дом наполнился аппетитной симфонией звуков: лёгкое позвякивание посуды, шипение масла на раскалённой сковороде, лёгкий стук ножа по разделочной доске. В воздухе поплыл волшебный аромат свежего хлеба, пряностей и чего-то невероятно вкусного.

Тем временем Натэлла, зачарованная, разглядывала дом. Её взгляд скользил по старинным фотографиям в резных рамках, ярким коврам ручной работы, замысловатым узорам на стенах.

– Ой, а это что? – воскликнула она, указывая на старинный медный кувшин.

– Смотри, сколько здесь «глазков» от сглаза! – добавила Натэлла, улыбаясь.

Керем наблюдал за ней с улыбкой, наслаждаясь её детским восторгом. Вспоминая что в этом доме, таком родном для него, время будто выдыхало и таяло, и каждый момент становился маленьким чудом.

Это был дом Ферита – его лучшего друга, брата по детским приключениям, с которым они когда-то делили и первые победы, и первые синяки. Но главное сокровище этих стен была она – бабушка Хатидже, та самая, которую Керем с детства величал не иначе как «моя королева».

Именно она заменяла ему мать в те дни, когда родители пропадали на совещаниях «Саер Групп». Именно её руки вытирали его детские слёзы, её голос пел колыбельные, когда ночь казалась слишком тёмной. Здесь, среди этих потертых ковров и потрескавшихся от времени стен, жили его самые светлые воспоминания.

– Запах фирменных кёфте по субботам…

– Громкий смех Ферита, когда они играли в мяч во дворе, случайно разбивая горшки с геранью…

– Тёплые вечера, когда Хатидже читала им сказки, а за окном медленно гас закат…

– Здесь живёт моя душа, – прошептал он, и в этих словах не было ни капли преувеличения.

Натэлла завороженно осматривала комнату, чувствуя, как сквозь старые стены дома веет дыханием истории. Она никогда не бывала в таком месте – настоящем турецком доме, где каждая вещь, каждая трещинка на потрескавшейся от времени штукатурке, казалось, хранила свою тайну.

– Керем, – начала она, поворачиваясь к нему, – а что на других этажах? Там же…

Но её вопрос оборвал громкий стук посуды и быстрые шаги. В комнату буквально ворвалась бабушка Хатидже, неся огромный поднос, который, казалось, вот-вот прогнётся под тяжестью яств. На нём дымились лепёшки, переливались всеми оттенками золота и зелени соусы, а ароматы специй и свежей выпечки мгновенно наполнили воздух.

– Мамочка Хатидже! – воскликнул Керем, вскакивая с места. – Ну что ты такие тяжести носишь?! Давай я помогу!

Он ловко подхватил поднос, но старушка лишь замахала руками.

– Ой, не драматизируй, сынок! – засмеялась она, хотя дыхание её участилось от нагрузки. – Я столько лет таскаю подносы, что могла бы и тебя на руках пронести!

– Вот именно – столько лет! – подхватил Керем, уже расставляя на столе тарелки с оливками, сырами и свежими лепёшками. – Вот и дай мне по геройствовать.

Натэлла наблюдала за этой слаженной работой с улыбкой. Они двигались так синхронно, будто делали это всю жизнь – Керем подхватывал тяжёлые блюда, а бабушка Хатидже ловко расставляла маленькие пиалы с джемом, мёдом и кремом каймак.

– Ой, смотри! – вскрикнула Натэлла, увидев блюдо с золотистыми, посыпанными кунжутом лепёшками. – Это же те самые… – она на мгновение запнулась, забыв название, – эти круглые хлебцы, которые подают к чаю на набережных?

– Погэчи! – с улыбкой подсказала Хатидже, горделиво поправляя платок. – Только мои в сто раз вкуснее рыночных!

– Я их пеку в этой печи, – она указала на старинную глиняную печь в углу, ещё с тех пор, как этот сорванец, – она кивнула на Керема, – был вот такой!

Она показала рукой где-то на уровне колена, и Керем фыркнул:

– Ну ты уж, преувеличиваешь, мамочка Хатидже. Я хоть и не великан, но всё-таки…

– Всё-таки ребятенок! – закончила за него Хатидже, и оба рассмеялись.

Натэлла не могла оторвать глаз от этого пира вкусов и красок. На столе уже красовались тарелки с брынзой и зеленью, миски с оливками, закрученными в спиральки перцами, и главное украшение – пышущая жаром садж-тава с шипящими яичницами-менеменами.

– Это… это всё для нас? – прошептала она.

– Конечно, дитя моё! – Хатидже ласково потрепала её по плечу. – В этом доме никто не уйдёт голодным. Особенно такие худенькие девочки!

– Ну вот, началось, – вздохнул Керем, но в глазах его светилась тёплая усмешка. – Теперь она не отстанет, пока не убедится, что ты съела как минимум половину Стамбула.

– А ты помалкивай! – пригрозила ему Хатидже деревянной ложкой. – И накладывай гостье побольше того баклажанного мусаки, она же и правда слишком стройная!

Натэлла с любопытством потянула носом аромат свежей выпечки, в котором угадывались нотки душистого тмина и сливочного масла. Хрустящая корочка так и манила отломить кусочек…

– Ну что стоишь? Пробуй! – подтолкнула её Хатидже, уже отламывая щедрый ломоть. – Настоящий стамбульский погэч должен быть обжигающе – свежим, хрустящим снаружи и мягким внутри… Вот так!

Она протянула Натэлле кусочек, с которого стекала тонкая струйка растопленного масла. Первый же укус вызвал у девушки восторженный вздох – хлеб буквально таял во рту, оставляя послевкусие древесного дыма и сладковатого кунжута.

Керем вдруг застыл, его пальцы задумчиво замерли в воздухе, будто ловя невидимые нити воспоминаний. Глаза приобрели тот особенный, тающий оттенок, который бывает только у людей, мысленно возвращающихся в детство.

– Знаешь, Нат, – начал он мягко, голос его звучал почти заговорщически, – есть в жизни вещи, которые… которые как порталы в прошлое. Вот это… – он сделал паузу, вдыхая аромат, наполнявший комнату. – Этот момент, когда разламываешь только что испечённый хлеб, и от него идёт пар… Когда пальцы слегка обжигаются о горячую корочку, а внутри – такая нежность, такая воздушная мягкость…

Он закрыл глаза, и казалось, прямо сейчас видит перед собой не эту комнату, а что-то другое, давно забытое, но дорогое.

– Одно условие, – продолжил Керем, открывая глаза, – хлеб должен быть именно таким. Свежим, дышащим жаром, таким… живым. Чтобы первый же кусочек, едва коснувшись языка, переносил тебя назад – в те утра, когда ты просыпался от его запаха, ещё не открыв глаз. Когда бабушка уже хлопочет на кухне, а ты, полуодетый, бежишь к столу, и она кричит: – Осторожно, горячо! – но ты всё равно хватаешь кусок и обжигаешь пальцы…

Керем рассмеялся, этот звук был таким же особенным, как и хлеб, о котором он говорил.

– Вот тогда – вот именно тогда – это будет по-настоящему. Не просто завтрак, а… возвращение домой. Пусть даже ненадолго.

– Наличие свежего, теплого, такого мягкого хлеба, что бы он… непременно погрузил в воспоминания детства – Это и мое обязательное условие добавил Керем.

Он указал взглядом на стол, уставленный яствами, и тут же перевел его на Хатидже, которая стояла в дверях, держа в руках дымящуюся лепёшку.

– Ну что, мамочка Хатидже, – спросил он, и в голосе его звучала лёгкая дрожь, – готовы подарить нам немного детства?

Натэлла рассмеялась, чувствуя, как этот дом, эти люди, этот удивительный стол – всё это обволакивает её, словно бабушкино одеяло. Но смех ее внезапно замер, превратившись в легкий, дрожащий вздох. Вдруг она почувствовала, как по щекам скатываются горячие, тяжелые слезы – прозрачные, как горный хрусталь. Странная, щемящая смесь счастья и ностальгии, хотя она и не могла понять, по чему тоскует – ведь она здесь впервые.

Может быть, по чему-то давно забытому. По утрам, которых не помнит. По близким, которых так отчаянно не хватало. По дому, который существовал в ее сокровенных мечтах.

– Ой, что это со мной? – смущённо выдохнула она, пытаясь смахнуть предательские капли, но Керем лишь улыбнулся и протянул ей ломоть ещё не остывшего хлеба.

– Это Стамбул, – тихо сказал он. – Он умеет находить в душе то, о чём ты даже не подозревала.

Бабушка Хатидже, молча, налила ей стакан чая – крепкого, без сахара, с тонким ароматом чебреца. А потом произнесла – Слезы – это просто душа, которая не поместилась внутри. Пусть выйдет.

И Натэлла поняла: вот он, настоящий Стамбул – не в сияющих ресторанах, ни в богатых особняках, а вот здесь. Вот в таких узких домах, где пахнет корицей, где смеются громко, а любовь измеряется количеством еды на тарелке.