Наталия Журавликова – Тень ее жизни (страница 4)
Дочку?
Они с ней поссорились, и у Нади эта ссора отзывалась болью, потому что обе наговорили друг другу всякой ерунды, а перед отъездом Мила хоть и пожелала ей удачи, но видно, что для порядка.
Надя держит в руке телефон, лезет в галерею. У нее не так много фото и видео. Только самые любимые.
Она открывает одно, из ранних, где малышка танцует.
По щеке Надежды бежит сентиментальная слеза. Надя хлюпает и решительно отыскивает в быстром наборе дочь. Нельзя расставаться на три дня, не помирившись. Она ведь сама ее учила, даже спать не ложиться, если на мамочку обижаешься, пока с ней не поговоришь. И они всегда трогательно беседовали и обнимались перед сном, прощая друг другу все-все. Даже то, за что обычно не просят прощения. А сейчас что?
Сейчас дочка выросла и стала чужой.
Гудки в трубке. Мила не слышит или не хочет говорить. До сих пор обижается?
Со вздохом Надя отбивает звонок и вновь пересматривает то самое видео. Несколько раз подряд.
Как же там, в моменте, было хорошо! Память чувств подсказывает все ощущения того дня. Уверенность в любви Игоря, в собственном нерушимом счастье, восторг от материнства.
Где это все?
Дорога навевает дрему, Надя в последний момент ловит выскальзывающий из пальцев смартфон, зевая.
И автобус сотрясается от мощного, все сминающего удара. Крики, боль и темнота.
***
– Мама пропала, – в глазах отца растерянность, которая пугает Рысю еще больше, чем даже смысл его слов.
– Это как? – не понимает девочка. – Абонент недоступен? Она предупреждала же вроде, что может на связь не выходить. Не в сети, или там свои уроки ведет и все типа того.
– Она не доехала до пансионата, – глухо поясняет Игорь, – и никто не доехал. Их автобус попал в аварию, съехал с обочины. Трое погибших, шестнадцать человек в больнице. Маму пока не причислили ни к тем, ни к другим.
– Что? – у Рыси не укладывается в голове.
У подростка все просто, есть она и другой мир где-то там, на задворках, где события происходят так, чтобы ей не мешать. Не отвлекать от игр с друзьями в сети, увлекательных переписок, которые гораздо интереснее тягомотины взрослых.
И в этом мире не могут пропадать родители, просто потому что они…
Ох…
Они – функция. Родители просто должны быть. Как само собой разумеющееся.
Впервые у Рыськи где-то между извилинами проскальзывает мысль: “А не зажралась ли ты, подруга?”
И тут же благополучно ускользает, не пойманная.
– Она же мне звонила! – торопливо вспоминает Рыся.
– Сегодня? – оживляется Игорь. В его воспаленных глазах появляется надежда.
Надежда… Надя… Как символично и жестоко звучит.
– Нет, – мотает головой девочка, – вчера.
– И что она сказала? – отец подскакивает к дочери в один прыжок, заглядывает в лицо ищущим взглядом, хватает за плечи.
– Я не ответила, – говорит девочка. И только сейчас осознает произошедшее. Ее лицо кривится по-детски. Губы дрожат.
– Я обижалась на нее и не ответила! А теперь она… не возьмет трубку? Что, если она умерла, пап?
У Игоря нет ответа на этот вопрос, ни для дочери, ни для себя.
Глава 3
Она толком не помнит вчерашнего и не знает, что принесет ей завтрашний день. Но в моменте Надежда счастлива.
С ней рядом те, кого она любит: малышка Людочка, чудо какая прелестная в своем нарядном платьице, и ее Игорек, ее герой, опора, настоящий мужчина.
Дочке сегодня три года, ради этого Игорь отпросился с работы, что он делает в крайних случаях. Предыдущий был, когда Людочка родилась.
Как же хорошо им втроем!
- Кроха, сколько тебе лет?
- Тли годика! Я люблю тебя, мамоцка!
- Я тоже тебя люблю, котенок!
Реальность похожа на видеоклип, из которого вырезали все рабочие кадры, оставив лишь лучшее. Но Надежда не обращает внимание на некоторую неестественность происходящего. Она наслаждается моментом, чувствуя необычайное воодушевление и расслабленность.
Вот ради чего стоит жить. Чтобы смаковать, растягивать минуты безграничного, полного, безоговорочного счастья.
Остаться бы здесь навсегда, или хотя бы замедлить бег времени. Надежда чмокает дочь в макушку, наслаждаясь нежным запахом волос и детского шампуня.
- Ай, как Людочка танцует! Попляши, попляши!
Сцены сменяются быстро, но это не удивляет Надежду. Все просто, понятно и очень здорово. Ее лучшая жизнь.
***
На место аварии не пускают никого. Часть дороги оцеплена и затянута грязно-желтыми лентами, перекрученными, с неровными заломами.
Игорь и Рыська потерянно смотрят, как бьется на ветру обрывок такой ленты. Колотится, указывая то одно, то другое направление.
Они стоят среди толпы зевак, собравшейся поглазеть на перевернутый, глядящий пустыми глазницами расколотых окошек автобус. Огромный как кит, выброшенный на берег, не подает признаков жизни и не дает иллюзии, что может кого-то укрыть, защитить.
– Граждане, идите к своим машинам! – уже не командует, а устало просит полицейский, расставляя большие руки так, словно хочет то ли оттолкнуть людскую массу, то ли наоборот, заграбастать в объятья.
– У нас родственник там, Фролов Евгений! – слышится тонкий женский голос.
– А у меня муж, Егор Кислицын!
– Там, девушки, у вас никого быть не может, все по больницам, – поправляет полицейский, и добавляет тише, – или по моргам.
Авария была страшной. Трое погибших, пятеро в тяжелом состоянии, почти все выжившие в больнице, с незначительными повреждениями отпустили только троих.
А Надежда Рысакова пропала без вести. Странно и нелогично. Куда и как можно было исчезнуть с места аварии?
– Родственники, останьтесь, – вздыхает мужчина, – к вам подойдут. А прочие давайте домой. У людей горе, а вы тут зенки пригрели.
Жидкая струйка зевак отщипывается от основного потока.
– Только родственникам остаться! – молящим голосом повторяет полицейский.
Еще двое уходят. Рыська уверена, среди тех, кто упрямо топчет пожухшую предзимнюю траву, меньше половины родни пострадавших. Их видно по остановившимся лицам, перевернутым внутрь себя, но в то же время, ищущим, взглядам.
Нет жадности до горяченького, видной в случайных наблюдателях.
Но те не хотят признаваться в своей неуместности в данных обстоятельствах до последнего. Пока можно что-то узнать. Сделать дрожащее видео украдкой, выложить контент в свой канал.
Рыська раньше и сама не прочь была бы разжиться “инсайдерской” инфой и поняла бы этих людей. Но сейчас они ей противны. Хочется заорать, прогнать. Такие вот двойные стандарты начинаются, когда ты очутилась по другую сторону проблемы. Когда она не чья-то чужая, а своя. И контент превращается в боль.
– Так, что за балаган тут у тебя, Ерофеев? – слышится острый, жалящий женский голос. Рыське кажется, что его обладательница всех ненавидит.
Сквозь собравшихся проталкивается невысокая, сухонькая женщина в форме, с погонами. А лицо у нее, как у директора школы. Поджатые губы и сталь в глазах. На вид Рыська определила “директоршу” совсем старой. Пятьдесят точно есть. А это уже много, у нее наверное внуки уже, сидят дома, рисуют машинки с мигалками.
Рыська не знает, какое ей дело до чужих внуков и их творчества, когда мама неизвестно где и жива ли. Но странное дело, эти глупые мысли ее успокаивают. Обволакивают и будто бы укачивают.
– Почему на месте происшествия посторонние? Все свидетели?