Наталия Журавликова – Тень ее жизни (страница 5)

Бесцветные, неровно подведенные глаза обводят собравшихся. Невольно все в едином порыве делают шаг назад.

– Тут это, Дарь Барисна, – суетится Ерофеев, нервно сморкаясь в подстывающую слякоть двумя пальцами, – родственники пострадавших.

– Фу, – брезгливо морщится дама в погонах, – не погань тут мне место происшествия. А родственникам тут делать нечего! Расходимся, граждане!

Голос цепкий, зычный.

– Дарь Барисна, – торопливо подсказывает Ерофеев, – а как же того… работа с близкими, им надо раздать телефон психологической службы… мы расписывались в постановлении губернатора.

Рыська про себя уже прозвала даму “Барбарисной”. Смотрит на нее с раздражением. Тут горе у людей, а она пришла со своим резким голосом и бьющими наотмашь манерами.

До ее появления страх у Рыськи был маленький, он словно скреб что-то внутри нее, оболочку, которая защищает от мира, короткими коготочками. А когда пришла Барбарисна, с ее резкими движениями и ехидным, проедающим кислотой взглядом, коготки полоснули слишком резко, слишком глубоко, оболочка лопнула и на поверхность полилось черное, чавкающее, ручейки из разных царапин быстро объединились в один поток, заливающий Рыськину душу липким, противным ужасом.

– Списки пострадавших есть у кого надо, – говорит Барбарисна. Кто она вообще такая?

Не следователь, потому что в форме. А в звездочках их Рыська ничего не понимает. Она не стремится усваивать информацию, которая ей не пригодится в жизни. Зачем? Этот же подход у Рыськи и к школьной программе. Из-за этого большая часть конфликтов с мамой.

Как бы Рыська сейчас хотела… нет, не начать учиться “по-людски”. А снова услышать хотя бы претензии в свой адрес от мамы. И поступить опять по-своему, разумеется. Но мамина ругачка не казалась бы такой раздражающей и напряжной.

– Идите, граждане домой, – продолжает женщина в форме, – и поймите, если мы сейчас будем озадачиваться вашим душевным состоянием, некому будет вести расследование.

– А почему дорожно-транспортное происшествие расследует полиция? – спрашивает Рыськин отец.

Барбарисна удостаивает его змеиным взглядом.

– Потому что есть жертвы, – чеканит в ответ, – на данный момент сказать ничего больше не могу. Все вы примерно в одинаковом положении.

– Я – нет, – упрямо протестует папа, – моя жена пропала с места происшествия.

Барбарисна слегка меняется в лице.

– Рысакова? – уточняет быстро.

И Рыська понимает: расследование связано как раз с этим. Как мог человек исчезнуть после аварии.

Папа кивает, ожидая, наверное, что теперь его выслушают, куда-то отведут, что-то объяснят.

Но Барбарисна говорит так же твердо, как раньше:

– С вами свяжутся. И психолог, если нужна помощь. И мои коллеги. Вероятно, вам надо будет явиться в отделение, дать показания. А сейчас идите, вы дочери нужны.

Папа смотрит на Рыську, в его взгляде беспомощность и вопрос: “А точно ли я тебе нужен?”

Рыська и сама не очень понимает, так ли это. Она привыкла, что ей нужен только телефон и планшет. А родители… родители просто есть, и этого достаточно, даже более чем.

А сейчас… сейчас недостаточно.

Они с папой едут домой молча. Рыська сворачивается на заднем сиденьи и постепенно погружается в дрему. Ночью-то плохо спала. Да вообще можно сказать и не спала.

– Приехали! – голос отца вырывает из расплывчатой мути, которую и сном не назвать.

И Рыське сначала кажется, что они зайдут домой, а там все по-прежнему. И мама спросит:

– Где же вы ходите так долго?

Но в прихожей темно и стыло. Не пахнет домом. Точно. Вот в чем дело. Без мамы не пахнет домом. Новый укол тревоги.

Что с мамой? Она не могла умереть, это происходит с кем-то другим, не в Рыськиной семье. У них такое невозможно.

– Тебе завтра в школу? – спрашивает папа тусклым голосом.

– Воскресенье, – отвечает Рыська. Раньше бы она еще фыркнула, но сейчас даже удерживать себя от этого не пришлось.

– Хорошо, – кивает папа, но на лице его полное безразличие. Может, он и не понял, что она ему ответила и завтра с утра примется поднимать ее в школу.

– Мы будем ее искать? – спрашивает Рыська.

– Мы? – папа смотрит на нее, мелко моргая. – Ее уже ищут, а наша задача не мешать.

Липкое и черное внутри Рыськи собирается в огромную кляксу, похожую на каракатицу, шевелит щупальцами. Ее прогонят только хорошие новости.

– Ты веришь в потустороннее? – спрашивает Рыська.

– Потустороннее от чего? – не понимает отец. – Это смотря с какой стороны самому находиться.

– Ну… – она не решается рассказать о дурацком и внезапно жутком гадании. – В призраков. Что, если мама пыталась мне подать сигнал?

– Глупости! – зло выплевывает отец. – Мама твоя не может быть призраком. Если ее нет на месте происшествия, значит, она могла сама подняться и уйти пешком. В состоянии шока забрела куда-то, ее кто-то довез до больницы. Придет в себя и позвонит нам. Вот и все, никаких ненужных и лишних сущностей.

– Мне нравится, – одобрительно кивает Рыська, – у себя буду.

Она идет в комнату, думая, что теория отца вполне реалистична. И пусть бы мама правда была в состоянии сама ходить.

Но не отпускает воспоминание о том, как сами собой буквы на дощечке складываются в слова.

“Почему тут? Как я тут оказалась? Темнота. Темнота. Передайте... передайте... Шшшшуршуршур…”

И это “шшшшур” самое гадкое, самое страшное. Будто связь оборвалась насовсем.

Глава 4

Время за полночь, Игорь сидит за столом один. Рыська спит, но не точно, а вроде как. Скорее всего, снова в компьютере со своими друзьями по игре.

Утром снова в школу пойдет Зомби Игоревна.

Надежда бы сейчас отправилась в дочарню ругаться, призывать к порядку. И была бы, разумеется, права. Потому что если родители не проявляют интереса к времяпрепровождению детей-подростков, это в высшей степени не педагогично. Бездействовать – аморально.

С другой стороны, действовать – бесполезно.

Игорь усмехается, отпивая черный, тягучий чай из большой кружки. Ему лень доставать чайный пакетик, вот смола и получилась. Не хочется идти искать специальную мелкую мисочку под эти пакетики. Он не помнит, как такие называются. А доставать и класть на стол – пятно останется.

Надя бы и это тоже не одобрила.

Так получается, что Надежда у них в семье – ум, честь и совесть. Дон Кихот, который безуспешно борется с двумя ветряными мельницами.

Он гипнотизирует взглядом телефон, понимая, что сейчас, ночью, он не оживет и не расскажет, что произошло с Надеждой. Жива ли она, или погрузилась в темноту, такую же густую и непроглядную, как мрак погасшего дисплея смартфона?

Игорь сидит, пьет горький остывший чай, крошит рядом с собой невкусными магазинскими вафлями и думает о Наде. Пожалуй, больше чем думал о ней за последние два-три года.

Жена была не человеком, а обстоятельством. Это обстоятельство не давало ему зависнуть с друзьями на все выходные или приударить за симпатичной новенькой.

Впрочем, Рыська тоже была таким обстоятельством. Но к ней эмоций было больше.

Что с ними случилось?

Игорю все же хочется себя оправдать, думать, что нечто произошло не с ним одним, а с Надеждой тоже.

Странным образом вспоминается сейчас день рождения Рыськи. Люды, Людочки, Людмилки. И не какой-нибудь значимый, с аниматорами, детскими центрами, например, десять лет с кучей гостей. А тихий, домашний, когда Милкину исполнилось три.

Он не пошел на работу, и они были втроем, только они и все. Детский центр с развлекалками был уже на следующий день.

А в сам день рождения – домашний торт, безумно вкусный, потому что его пекла Надя. И чай не такой, как нынешняя отрава. А еще была любовь.

В то утро он проснулся первым, сбегал на рынок за цветами, ирисами. По дороге сломал два, но Надя все равно обрадовалась. Обняла его, уткнувшись носом в шею, забавно сопела. Он обнял ее, чувствуя, что держит весь мир в руках. Слышал биение ее сердца, родной запах. И это было счастье.

Куда оно ушло?

Экран телефона все же светится, но это не сообщение о Надежде.